А старик как ни в чём не бывало продолжил:

— Прошу заметить, что я люблю читать и с большим уважением отношусь к писательскому ремеслу. Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, Диккенс, Лондон, Ремарк! Это боги и небожители одновременно! Я люблю их всем сердцем и душой! Я преклоняюсь перед ними, как перед вершителями людских и не только людских судеб!

Шаганова удивила эта вспышка восхищения, и его интерес к собеседнику значительно возрос. А тот в продолжение своей эмоциональной тирады вдруг обратился к стихам:

.

— В этом обращении к Всевышнему Анатолий Аврутин выразил не только своё пожелание, но и чаяния всех, я уверен, всех без исключения своих коллег по перу: «Позволь мне себя хоть мгновенье почувствовать Богом…» как смело и всеобъемлюще сказано!

После этих слов Эраст Ефимович вдруг умолк и устремил свой взгляд куда-то в высокую даль за верхушки безлистых тополей, ровнёхонько выстроившихся на широкой аллее. Он как будто вспоминал о чём-то. Василий Васильевич решил его не торопить и молча ждал продолжения проникновенного монолога. Наконец Пантелеев, мягко улыбнувшись, снова заговорил:

— Я ведь не спонтанно сравнил писателя — земного творца — с Творцом небесным. Оба они творят и оба творят в вымышленном каждым из них мире, согласитесь. — Шаганов не возражал. — Ведь Господь так же, как и вы в своих книгах, когда-то выдумал мир, в котором мы имеем счастье родиться, жить, страдать и умирать. Это голубое небо, эти летящие с юга птицы, эта зеленеющая трава, эти деревья с густыми ветвями, я, вы и, наконец, вон та девушка, печально бредущая в конце аллеи, — это всё гениальная, да, да, гениальная Божья выдумка! Но грош цена была бы этому творению, если бы оно осталось в своём первозданном виде. Это была бы книга, в которую не вдохнули жизнь. Вы писали такие безжизненные книги?

Шаганов не успел ответить, но старик и не ждал ответа.

— Книга без жизни! Это очень страшно. Книга, в которой нет мыслей, чувств и действий. Ведь именно этими свойствами вы наделяете своих персонажей, кем бы они ни были. Тем же, чем наделил Всевышний разумные существа на этом никчёмном голубом шарике. Он же и Творец, Он же и читатель своего далеко не совершенного произведения.

Когда старик сделал очередную паузу, Шаганов посмотрел на наручные часы и удивился: он ни с кем из посторонних так долго не общался. Но его жест с часами Эраст Ефимович воспринял по-своему.

— Вы торопитесь? Мне, право, неловко, что я отнял у вас столь много времени, но очень прошу ещё самую малость вашего драгоценного внимания. Я как раз подошёл к главному.

Он на мгновение отвлёкся, проводив цепким взглядом замеченную им ранее рыжеволосую стройную девушку, и с не меньшим воодушевлением, чем четверть минуты назад, продолжил изложение своих мыслей:

— Ответьте мне, пожалуйста, как писатель читателю, что нужно, чтобы сюжет романа заинтересовал и заставил проглотить книгу, как говорится, в один присест?

Шаганов задумался над ответом, а старик в уже знакомой Шаганову манере не стал дожидаться:

— Интрига! Вот что нужно! А что такое интрига? Это непредсказуемость! Сюжет, который предсказуем, априори не интересен читателю и не заслуживает его похвалы. А что такое непредсказуемость? Это синоним неожиданности! А неожиданность — это случайность для того, кому она предназначена!

Что значит предназначена? — писатель прервал увлёкшегося рассуждениями учёного.

— Странно слышать этот вопрос от того, кто ввергает в неожиданные ситуации своих персонажей, таким образом подчиняя их мысли, чувства и действия воле случая. «Предназначена», мой дорогой друг, это значит, что для каждого имеется своя неожиданность.

— Но неожиданность не может быть закономерной, — не сдавался Шаганов. Обращение «мой дорогой друг» ему было приятно, ибо его никто никогда так не называл.

— Мой дорогой друг, поверьте учёному-биофизику с огромным трудовым стажем: в каждой закономерности встречаются неожиданности. Вот, к примеру, чудо техники — авиалайнер — каждым своим движением в воздухе подчиняется законам аэродинамики, но достаточно маленькой неожиданности на его пути в виде небольшой стайки птиц, как он превращается в бесполезную жестянку. И хвала Господу, если молитвы пассажиров о спасении будут им услышаны.

Небо сверкнуло молнией, в вышине что-то заклокотало, затрещало и звучно охнуло. Эраст Ефимович посмотрел вверх и приподнял воротник своего добротного пальто, наверное, повинуясь привычке.