Если бы Василий Васильевич не оказался этим субботним вечером в центральном городском парке, то, возможно, его тихая, размеренная жизнь так бы и текла — размеренно, без лишней суеты и каких-либо потрясений. Что повлияло на выбор места для прогулки, сейчас трудно судить: или возникшее внезапно внутреннее ожидание чего-то нового, ранее ему неизвестного, или наконец установившаяся летняя комфортная погода.

Июнь в этом году выдался на редкость тёплым. Уставшие от капризной промозглой весны люди высыпали на улицы как по команде, и город сразу стал смотреться, как и подобает столице: пёстрым, шумным и суетливым.

Поддавшись всеобщему настроению, Василий Васильевич избавился от тёплых одежд и позволил себе вечерний променад по полутёмным парковым аллеям — без головного убора, в лёгком весеннем плаще. Эти неспешные прогулки в полном одиночестве позволяли отдыхать мыслям и настраивать их на позитивный лад после переполненных творческим бдением будней.

Сейчас Василий Васильевич, к собственному удивлению, испытывал истинное наслаждение от своего вынужденного одиночества. Страдания, которые его обычно терзали в покинутой женой квартире, бесследно растворились в предгрозовом воздухе, будто остались дома и поджидали, когда он, уставший и почти счастливый, вернётся в город. И вот тогда они снова обнажат свои мелкие остренькие зубки, вопьются в его нежное ранимое сердце и не будут давать ему покоя всю ночь и весь следующий день, пока ноги не вынесут уставшую от мучений душу, обгрызенную, как яблоко, на очередную вечернюю прогулку. Но к подробностям о внутреннем состоянии Василия Васильевича мы вернёмся позже, а пока понаблюдаем за ним, в данную минуту праздно отдыхающим на широкой парковой скамейке. Справедливости ради отметим, что его праздное состояние было всего лишь ширмой от любопытных взглядов и случайных знакомств. Василий Васильевич, писатель с большим творческим опытом, усиленно думал над своим будущим литературным детищем.

Это ещё не родившееся произведение он уже оценивал как свой очередной шаг к известности в кругах любителей современного детектива с захватывающим сюжетом, наполненным страшными тайнами. И в эти безмятежные минуты он с удовольствием погрузил в тёплую ласковую негу своё ещё нестарое тело и светлую голову, переполненную дерзновенными мыслями о предстоящем романе.

Нежданно-негаданно его душевная гармония испарилась, уступив место шершавому раздражению, когда, вежливо спросив разрешения, к нему подсел сухонький низкорослый старичок с профессорской бородкой, в осеннем драповом пальто, фетровой шляпе и с тросточкой в жилистой бугристой руке.

— Вы, случайно, не из соцзащиты? — неожиданно спросил источник раздражения, перед этим внимательно и довольно бесцеремонно прощупав взглядом Василия Васильевича от макушки до носков ботинок.

— Нет, — не скрывая досады, ответил Василий Васильевич.

Ему совершенно не хотелось вступать в какой-либо диалог с незнакомцем, поэтому он и сам удивился своему бессмысленному вопросу:

— А что, имеете желание пожаловаться?

— Напротив, — не моргнув глазом ответил старичок, — хочу поблагодарить. Хочу от души поблагодарить за счастливую старость.

— Разве старость бывает счастливой? — с удивлением спросил Василий Васильевич и, в свою очередь, внимательным взглядом изучил незнакомца. Несмотря на странное для летней поры одеяние, он показался вполне нормальным и, судя по всему, о счастливой старости говорил без единой капли иронии.

— Вы считаете, что драповое пальто и фетровая шляпа в летнюю пору — это показатель счастливой старости?

Шутка была довольно удачной, однако собеседник Василия Васильевича оценил её по-своему:

— А вы зря иронизируете по поводу моего облачения, молодой человек, — лицо старика не изменило своего благодушного выражения, похоже, что он совсем не обиделся. — Во-первых, мы, старики, постоянно мёрзнем, даже жарким летом. Во-вторых, это пальто — настоящий Burberry[1], и я его купил в Лондоне, а шляпу — в Мадриде во время моей недавней деловой поездки. Если вам повезёт так же, как и мне, то в старости вы тоже будете стильно и дорого одеты. Если, конечно же, повезёт, — многозначительно завершил свою тираду незнакомец.

— Не буду загадывать, — Василий Васильевич решил откланяться, и не только потому, что не любил драповые пальто и фетровые шляпы, а просто посчитал дальнейший разговор с чересчур приветливым старичком бесполезной тратой времени.

— Не сомневался в таком ответе, — подцепил его незнакомец и бережно за краешек полей поправил шляпу на голове. — У вас вид классического неудачника.

«Это уж слишком, — пронеслось в голове. — Этот антиквариат ещё смеет мне хамить!» Но Василий Васильевич продемонстрировал спартанское спокойствие:

— Интересно, по каким это признакам вы определили? По отсутствию у меня импортных пальто и шляпы?

— И по этим тоже, — продолжил наступление старичок. — Этот дешёвый плащик вам совсем не к лицу, его необходимо без промедления заменить нормальным пальто. Я уже не говорю о древних заношенных джинсах и давно не чищенных вульгарных туфлях со стоптанными каблуками. Вам безотлагательно следует придать себе приличный вид! Могу посоветовать неплохой магазинчик на бульваре Толбухина.

Василий Васильевич невольно задвинул ноги под скамейку, а старик, заметив это, понимающе улыбнулся.

— Но дело даже не в плаще и штанах. Если бы вы даже носили Prada[2]. я всё равно распознал бы в вас неудачника.

И, отвечая на вопросительный взгляд явно обиженного оппонента, старик старательно аргументировал своё вероломное вмешательство в личную жизнь:

— Я наблюдал за вами, когда вы прогуливались. У вас походка неуверенного в себе человека, к тому же вы не знаете, куда девать руки (а это всё от неуверенности в себе), и держите их в карманах. Но когда изредка извлекаете на свет, чтобы почесать нос, то неухоженность ногтей сразу бросается в глаза. И, главное, молодой человек, — это ваш взгляд.

— И что же не так с моим взглядом? — Василий Васильевич старался держать себя в руках и решил дослушать незнакомца до конца.

— Такую грусть в глазах я видел только у моего давнишнего друга Миши Кацнельсона, когда на центральном пляже солнечной Евпатории у него из-под носа увели новенькое кожаное портмоне с полутора тысячами рублей хрустящими банкнотами, припасёнными на шубу для любимой женщины. А я ему говорил, что она столько не стоит…

— Шуба или женщина? — поинтересовался Василий Васильевич.

— Это уже не важно.

Собеседник на минуту задумался, наверное, возвращаясь воспоминаниями в солнечную Евпаторию, но, быстро спохватившись, продолжил издевательство над невинной жертвой:

— С таким взглядом, молодой человек, нельзя выходить в свет, если только вы не выбрались на паперть.

Видимо, посчитав, что он перебарщивает с «конструктивной критикой», старик немного смягчил тон:

— Я понимаю, что у вас могут случаться неприятности, но советую грустную мину, выходя в люди, оставлять дома. Здесь она никому не нужна, разве только в качестве экспоната кунсткамеры под названием «Так не надо жить».

Старик пристально посмотрел ему в лицо и, улыбнувшись краешками губ, сказал:

— Но усы у вас очень смешные.

После этих слов Василий Васильевич передумал уходить и решил во всеоружии принять бой.