Шаганов посмотрел на прапорщика и невольно задержал на нём взгляд. Старшина гауптвахты — худощавый высокий мужчина лет сорока — сорока пяти. Но особого внимания заслуживало его лицо — узкое, матово-бледное, будто никогда не видевшее солнца, с острым подбородком, крупным горбатым носом и тонкими, как ровная ниточка, губами. Из-под козырька фуражки на Шаганова пристально смотрела пара бесцветных то ли серых, то ли голубых глаз. Их выражение было настолько умиротворённым, что состояние покоя мгновенно передалось Алексею Васильевичу. Он как будто утонул в этом необычайно тихом взгляде. Удивительная безмятежность стоявшего напротив человека пронзила его насквозь, затаилась где-то глубоко внутри, и жизнь вокруг словно замерла. На какое-то время Шаганов даже забыл о цели своего прибытия на объект, а когда мысль о пропавшей карте снова вернулась, то вокруг уже были серые стены гауптвахты и широкие металлические двери, расположенные по левую сторону широкого коридора.

— Камер здесь немного — всего двенадцать. Сейчас в них размещается девятнадцать человек, — казалось, что этот густой незнакомый ему голос раздаётся откуда-то издалека.

Он видел перед собой узкую спину прапорщика, неспешно идущего впереди. Начальник караула, как и положено по уставным нормам, сопровождал его, для приличия чуть-чуть приотстав. Три пары подкованных каблуков издавали громкий раскатистый звук, который на удивление не заглушал рассказ старшины гауптвахты.

Словно угадав его мысли, прапорщик сделал небольшую ремарку в своём повествовании:

— Здание построено так, что любой, даже самый незначительный звук отчётливо слышен в каждом уголке, но в камерах, когда-то служивших подсобными помещениями в храме, что бы ни случилось, всегда царит полная тишина.

— Особенно в 15-й камере, — шутливый возглас начкара совсем не вписывался в общую картину всё больше захватывающего Шаганова повествования, но профессиональное чутьё взяло верх.

— Камер всего двенадцать, а у этой номер 15. Почему так? — подполковник посмотрел на прапорщика, но тот в ответ лишь пожал плечами. — А что там такого особенного в этой 15-й камере? — Шаганов обратился к начальнику караула.

— Ничего, — ответил за лейтенанта Урбонас, — камера как камера. Насочиняли небылицы и тешатся ими, словно дети малые.

Он даже не повысил голоса, а проговорил спокойным, монотонным тембром, не повернувшись к собеседникам.

Лейтенант недовольно хмыкнул, но в спор с прапорщиком не ввязался. Шаганов чувствовал, что того так и подмывало возразить старшине гауптвахты, но он, вопреки бойкому нраву, смог сдержать эмоции.

Полутёмный коридор с камерами быстро закончился, и в его торце у зарешечённого небольшого окошка Шаганов заметил дверь с белым номером 15 на серой свежевыкрашенной поверхности. Тщательно покрашенной была не только эта дверь, но и всё, что её окружало: такие же двери со смотровыми глазками наружу, стены и даже каменный пол с идеально подогнанными друг к другу квадратными плитами. А высокий арочный потолок с закруглёнными кверху древними сводами блистал идеальной белизной. Умелая рука и опытный глаз хозяина здесь просматривались в каждом уголке.

— А вот и моя «келья», — сказал Урбонас, остановившись возле неприметной низенькой дверцы напротив камеры номер 15, и радушно пригласил: — Проходите, товарищ подполковник, отдохните немного. — И вдруг выдал то, что Шаганов не ожидал от него услышать: — Найдётся ваша пропажа, обязательно найдётся.

Подполковник застыл в изумлении на пороге: «Неужто весть о пропавшей карте уже долетела из штаба сюда? Однако… Господа офицеры — верные хранители тайн», — и сразу задал осведомлённому прапорщику вопрос:

— А с чего вы взяли, что я что-то ищу?

— А у вас вид ищущего человека: глаза внимательно изучают всё вокруг, словно вы что-то спрятали и где-то это спрятанное забыли. А руки, — он посмотрел на кисти рук Шаганова, — у вас чересчур напряжены и раз за разом сжимаются в кулаки. Вы как будто готовитесь к поединку, но противник вам ещё не известен. Похоже, что вы очень хотите найти пропажу и разобраться с виновными, чтобы как можно быстрее заняться другим не менее важным делом, предположим, тем, о чём давно мечтаете. Может быть, это отпуск.

Шаганов был искренне удивлён:

— Раз вы такой проницательный, может быть, узнаете, что я ищу и где оно находится!

— Может, и узнаю, — прапорщик повернулся к Шаганову лицом, вонзился в него своим бесцветным, но острым, как шило, взглядом и произнёс: — Но не сейчас. Всему своё время. А вы присаживайтесь, я сейчас чаёк заварю. Он у меня знатный, по рецепту дяди Паши, уверен, вам понравится.

Шаганов устало опустился на крепкий деревянный табурет.

— Извините, если мой вопрос вам покажется странным. Но у меня такое ощущение, что я попал в какое-то непонятное мне безвременье и воспринимаю происходящее в этом странном здании как во сне, тягучем, вязком, неприятно-тёплом сне.

— Ничего удивительного в этом нет, — в своей спокойной манере ответил Урбонас, — здание это — как громадный камень, полый внутри. Оно не имеет никакой вентиляции. Мы, конечно, стараемся его почаще проветривать, открывая всё, что может открываться. Но, увы, в замкнутом пространстве из-за недостатка воздуха с непривычки всякое бывает. У некоторых сидельцев даже случаются галлюцинации.

Он посмотрел на Шаганова своим на редкость пронзительным взглядом и продолжил говорить о том, что должно было если не удивить, то хотя бы заинтересовать слушателя, но подполковник, повинуясь профессиональной привычке, сделал вид, что поступившая информация его совсем не интересует.

— Хотя я больше склоняюсь к тому, что всё это от того, что наше здание — не просто стены да крыша, а Божья обитель — намоленная, со своей уникальной энергетикой. Стены такое в себя впитали, что нам с вами даже представить трудно.

Он, не отвлекаясь от своего монолога, организовывал чайную церемонию и комментировал свои действия:

— Этот рецепт чая подарил мне дядя Паша. С удовольствием и я с вами поделюсь: берёте смесь ягод клюквы и шиповника, разминаете с листком-другим мяты, затем добавляете столовую ложку мёда и несколько ягод облепихи. Если не по вкусу вам облепиха, то можно заменить её малиной.

Комната постепенно заполнилась сладковатым, с лёгкой горчинкой ароматом свежеприготовленного напитка.

Урбонас бросил в заварочный чайник ещё щепотку какой-то травы и, перехватив вопросительный взгляд гостя, пояснил:

— Это в дополнение к рецепту дяди Паши для тонуса чабрец — наш, родной, с того берега Березины. Уверен, что вам понравится.

«Странно, — подумал Шаганов, — он ведёт себя не как скромный прапорщик перед лицом высокого начальства, а как хозяин, пригласивший к себе на чай старого товарища. Ещё более странно, что меня это совершенно не напрягает. Ну да ладно».

— Так это здание когда-то принадлежало церкви? — спросил он у старшины гауптвахты и сразу выразил сомнение: — Что-то не похоже.

— Действительно, не похоже, — ответил Урбонас, — потому что это не церковь, а древний храм. Его в начале XVIII века под патронажем губернатора города воздвигли иезуиты — адепты Общества Иисуса.

Хозяин поставил перед гостем красивую фарфоровую чашку, будто только что вынутую из домашнего буфета. Свежезаваренный чай источал божественный аромат.

— Не худшие, я вам скажу, времена были. Иезуитский орден принёс сюда много полезного, прежде всего просвещение. Дети ходили в открытые иезуитами школы, изучали науки, иностранные языки и росли образованными светскими людьми.