Родионова привели в ярко освещенное лампами дневного света помещение. Дежурный милиционер из-за стеклянной перегородки молча кивнул капитану и стал набирать номер.

— Корешок, подкинь курева! — попросил кто-то сзади.

Родионов обернулся. У стены, окрашенной тусклой зеленой краской, на деревянной широкой скамье сидело несколько задержанных, людей в основном штатского вида, каких можно встретить где угодно — хоть на рынке, хоть в метро. Явных бандитских рож не было.

— Камеры мыть захотел? — злобно сказал капитан, скользя взглядом по лицам задержанных, определяя на глазок говорившего. Но лица были тусклы, глаза у всех опущены вниз и определить нарушителя было невозможно. Известно, что, когда самые разные люди, с самыми разными темпераментами и характерами несколько часов кряду протомятся в милицейской приемной, все становятся одинаково унылы, какая-то серая общая печать, как пыль, ложится на все лица.

Но Родионов-то был еще свежий человек. С воли.

— Товарищ капитан! — с достоинством сказал он. — Я хочу знать, на каком основании меня задержали! Заломили мне руки. Я требую адвоката! — добавил в конце, вспомнив сцену из какого-то американского боевика.

Задержанные все как один с изумлением вскинули головы. Лицо капитана озарилось злой и веселой радостью.

— Адвокат в смене сегодня? — осведомился он у дежурного.

— Только заступил, — не поднимая головы от своих бумаг, серьезно ответил дежурный, которому, по-видимому, наскучило уже все на свете. — Там он, вторую камеру шерстит.

Капитан озарился еще большей радостью. Родионов прикусил губу.

— Адвокат! — закричал капитан в коридор. — Подь сюды!

Задержанные повеселели и оживились.

— Ладно, — сказал Родионов. — Беру свои слова обратно.

— Ну нет! — возразил маленький капитан. — Закон есть закон. Адвокат, вот тебя тут требуют, — добавил он, глядя за спину Родионова. — Разберись-ка.

Павел обернулся. Из коридора выходил плотный дядька, похожий на озабоченного дачника, только вместо тяпки в руках его была резиновая штуковина. Плоское и вспотевшее лицо его в накрапах веснушек казалось спокойным и этим было страшно. Был он без кителя, в светлой голубой рубашке с закатанными рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами. Из-под распахнутой рубашки выпирал мохнатый паучий живот. Павел заметил, что креста на дядьке нет.

— Этот, что ль? — кивнул дядька, даже не взглянув на Павла. — Ну пойдем.

С этими словами крепкой разлапистой пятерней скомкал Родионова за загривок и потащил вглубь коридора. Острый запах пота исходил из-под мышек «адвоката», и они были темны, вероятно, из-за предыдущей работы во второй камере. Последнее, что успел заметить Павел — разочарованные лица задержанных, которым, по-видимому, было жалко, что они лишаются занятного зрелища, поскольку основные действующие лица уходили со сцены за кулисы и развязку шел досматривать один только маленький капитан, что тычками помогал верзиле тащить Павла.

Родионова стали впихивать в тесное помещение без окон, внутри которого кто-то стонал во мраке. Он уперся раскорякой в дверях, как Иванушка перед печью, и немедленно получил удар в поясницу, отчего ноги его сами собой подогнулись и он свалился на пороге.

— Волки позорные! — захрипел Родионов, вспомнив, что именно так нужно кричать в подобных случаях.

Искры брызнули из глаз, екнула селезенка, или что там в боку, куда с размаху пнул его маленький рассерженный капитан. Роняя длинную густую слюну, Родионов стал приподниматься с пола на четвереньки и в это время получил удар дубинкой по плечу около шеи, остальные удары уже почти не чувствовал, ибо болевой порог был преодолен.

Потом его тащили за ноги куда-то по цементному полу, но он был уже вполне равнодушен ко всему на свете, а в голове неподвижно стояла только одна спокойная мысль: «Умереть».

Очнулся глубокой ночью на жестких нарах у холодной стены. Вокруг стояла тусклая серая пелена. Вероятно, начинало светать. Глубокая тоска отчаяния пронизывала его душу. От пережитого унижения, от этих собачьих побоев, от того, что мир не знает о нем, живет себе по-прежнему. И Ольга где-то там. Олечка милая, Ольгуша…

— Ольга! Слышишь ли ты меня? — со стоном вырвалось у него из груди.

— Маняня! — плаксивым козелком тотчас отозвалось, проблеяло совсем рядом. — Слышь ли?… Куда они меня завезли?

— Тихо вы там! — урезонил их бас от окна. — И так сна нет.

— Тебе хорошо, Влас, — помолчав, возразил плачущий козелок, — ты шофер. И жена тебя уважает. А я при должности, будут теперь фамилию трепать. А Маняня, что мне скажет? Что?! Что она мне скажет?

Родионов приподнял голову и скосил глаза. Рядом с ним на узкой коечке лежал и трясся этот самый козелок, но лица его нельзя было рассмотреть, поскольку тот лежал, свернувшись калачиком и упрятав голову под простыню.

— Должность! — мрачно выругался бас у окна. — Дрянь твоя должность, вот что. А Маняня твоя ничего тебе не скажет, вместе пили. Семейный праздник.

— А как же мы… здесь? — робко спросил козелок.

— Из-за тебя, сволочь! — так же мрачно сказал бас. — «Пойдем сирени женам наломаем…» Дур-рак! Там у них водка еще осталась на столе. Литра полтора. С небольшим…

— Ну и что?… — перестав всхлипывать, с некоторой надеждой спросил козелок.

— Водка, говорю, у жен осталась, вот что.

— Так мы же за сиренью пошли! — обрадованно вскочил козелок с койки, подхватил простынь и, завернувшись в нее, принялся взволнованно расхаживать по камере. — Цветы для женщин! Благороднейший поступок! У нас вины ведь нет перед Маней, правда, Влас? Наоборот! А водка что… Не пропадет. Они ждали-ждали и спать полегли, Влас.

— Выжрали! — уныло сказал бас. — Пока мы тут мучаемся. И сирень твоя дрянь, и дом твой дрянь. Прах твоему дому.

— Мир моему дому! — ничуть не обидевшись, весело возразил козелок. — А водка наша целехонька, женщины до водки не охочи.

— Бабы до водки не охочи? — горько усмехнулся бас. — Спи давай. Да думай, чем завтра похмеляться будем.

— Спать-спать-спать-спать… — радостно бормотал козелок, запрыгивая в постель. — Найдем завтра, Власок. Найдем. А теперь спать! — приказал он себе и в тот же миг засопел ровно и покойно.

Бас еще с полчаса ворочался с боку на бок, скрипел казенными пружинами, вздыхал, а потом тоже затих.

Родионов лежал с открытыми глазами, глядел в потолок и думал. Разговор двух приятелей немного развлек его, и тоска теперь была не такой острой. Самое главное, у него была Ольга. Ни у кого в мире Ольги не было, а у него была. И это самое главное и существенное. То, что его избили в милиции, еще не трагедия. Всех бьют. Вопрос, за что взяли? Эта мысль донимала с самого начала, но никакого путного объяснения найти он не мог, поскольку явных преступлений за собою не знал. Может быть, чей-нибудь наговор? Или проделки тестя? Месть? Тесть — месть. Что ж, рифмуется. Или у них там произошла какая-то путаница. Ничего, правда сама за себя скажет. Разберутся. С этой наивной надеждой, с которой многие поколения русских людей безропотно шли на муки и гибель, он незаметно заснул.

В девять часов утра загремели ключи в дверях, всем троим обитателям камеры была выдана их одежда.

Мрачный бас оказался человеком несоответственно щуплым для своего голоса, щуплее даже козелка. Козелок был упитан, весел и общителен. Сержанта, выдавшего им одежду, назвал «любезнейший». Много острил, впрочем, довольно плоско. Подмигивал Павлу, добродушными тычками подбадривал своего друга, пощелкивал подтяжками по своему плотному животику, потирал ладони — словом, вел себя как человек, которому неожиданно и крупно повезло.

— Александр Сергеевич! — представился он Павлу, насильно пожал руку, подмигнул и пошутил: — Но не Македонский!

— Родионов! — сказал заглянувший в камеру майор с папочкой под мышкой. — Прошу.

У Павла засосало под ложечкой от этого вежливого обращения. Значит, дело было действительно серьезным.

Майор предупредительно, с легким полупоклоном пропустил его вперед, затем нагнал и молча пошел сбоку, жестами указывая дорогу. От него исходил свежий запах «Шипра». Открыл дверь в кабинет и снова пропустил вперед.

— Присаживайтесь!

Павел сел на краешек стула, опустил голову и стал разглядывать свои ладони.

— Павел Петрович! — бодрым голосом сказал майор, усаживаясь за стол. — Тут, видите, небольшая ошибка вышла. Казус, так сказать, приключился. С Клещом вас перепутали. Капитан Серов напутал. Он сурово наказан, вернее, обязательно будет наказан по служебной линии. Так что вы невиновны.

— Невиновен, — тихо повторил Павел, не поднимая головы.

— У меня все, — сказал майор. — Вы свободны.

— Свободен, — снова повторил Павел и шевельнулся. — Могу… идти?

— Разумеется, — уже другим, деловым тоном подтвердил майор, роясь в столе, что-то напряженно ища. — Пр-роклятие, вечно эти бланки запропастятся фиг знает куда. Ступайте-ступайте…

Родионов пошел к выходу. Шел не очень решительно, как будто ожидая то ли выстрела в затылок, то ли того, что его сейчас окликнут и заставят вернуться обратно.

— Постойте, — сказал он, открыв уже дверь и оборачиваясь на занятого майора. — У меня с собой деньги оставались. Мне их не выдали. Где бы… нельзя ли…

— А вот это уж я не знаю, батенька! — майор возмущенно откинулся на спинку кресла и развел руками. — И потом, это не по моей части. Вот Серов выйдет на дежурство — к нему. Он ваше дело вел.

— Спасибо, — сказал Родионов, закрыл за собою дверь и вышел на свободу.

«Пес с ними, с деньгами, — думал он, — дело наживное. А боль рассосется, вот сейчас разогреюсь хорошенько скорой ходьбою».

Проходя сквозь приемный покой, косо глянул на деревянную скамью — там, кажется, сидели все те же люди. Дежурный, правда, был уже другой, свежий и поджарый.