Лес превратился в бесконечный лабиринт из теней и лунного света. Я не бежала — я летела, едва касаясь лапами пружинистого мха, но даже этой сверхъестественной скорости мне казалось мало. Моё новое тело, покрытое ослепительно-белым мехом, пульсировало первобытной мощью, однако инстинкты вопили об опасности.

Позади, разрезая ночную тишину, раздался рык, от которого задрожали сами скалы. Это не был просто охотничий клич. Это был рокот господства.

Адриан.

Я чувствовала его приближение затылком. Огромный черный волк, Альфа, чей запах, смешиваясь с ароматом ночного леса, становился назойливо манящим. Он не просто преследовал добычу. Он словно шел за своей собственностью.

Я знала: если его когти сомкнутся на моей холке, если он прижмет меня к земле своим массивным телом, пути назад не будет.

В этом мире Белая Волчица — не благословение, а золотая клетка. Они не преклонят колени перед легендой. Они запрут её в подземельях особняка, превратят в племенную самку, чья единственная задача — производить на свет идеальных воинов, «воинов света» с костями крепче стали.

Моя свобода закончится там, где начнется его «защита».

— Хр-р-р! — огромная тень мелькнула слева.

Адриан был почти рядом. Я видела краем глаза его янтарные огни, пылающие в темноте. Он намеренно загонял меня к обрыву, отрезая пути к отступлению. Его мощные лапы вбивали грязь в землю, сокращая дистанцию с каждым прыжком. Я чувствовала жар, исходящий от его зверя, — тот самый жар, который плавил меня в кабинете, но теперь он обещал не страсть, а плен.

Впереди выросла отвесная стена — узкое ущелье между двумя гранитными скалами, заросшее колючим кустарником. Для обычного волка это был тупик. Для Марка или Селены это была бы ловушка. Но я была тоньше, изящнее.

Собрав всю волю в кулак, я рванула в узкую расщелину. Камень царапал бока, вырывая клочья драгоценного белого меха, но я протискивалась глубже, туда, где массивная грудь Альфы просто не смогла бы пройти.

С той стороны послышался яростный, разочарованный рык, переходящий в протяжный, вибрирующий вой.

Он стоял там, у входа в расщелину, и его зов прошивал лес насквозь. Этот вой преследовал меня всю дорогу до окраины поселка — он требовал, приказывал, умолял вернуться. В каждом звуке слышалось: «Ты моя! От меня не сбежать!».

Я не останавливалась, пока легкие не начало жечь огнем. Только когда впереди показались знакомые очертания нашего забора, я позволила себе замедлиться. Трансформация обратно в человека была болезненной, но уже не такой сокрушительной, как первая.

Дрожа от резкого холода и остаточного жара в крови, я метнулась к бельевой веревке на заднем дворе. Тело горело так, будто я все еще была объята лунным пламенем. На веревке сиротливо висело белье, ставшее влажным от ночного конденсата. Мне было плевать. Я сорвала первую попавшуюся сорочку, натягивая её на влажную кожу. Холодная ткань обожгла, но я даже не вздрогнула — внутренний пожар был сильнее.

— Ну надо же... — из густой тени крыльца донесся хриплый, клокочущий звук, среднее между смешком и кашлем. — Наша «чистокровная» приползла.

Я замерла, вжимаясь спиной в мокрую ткань сорочек. Отец.

Он вывалился на свет луны, покачиваясь, едва удерживаясь на ногах. От него разило перегаром и чем-то кислым, застарелым. Обычно он был тихим пьяницей, но сегодня в его замутненных глазах горела настоящая, осознанная злоба. Зверская.

— Папа, иди в дом, — я попыталась проскользнуть мимо, но он внезапно, с неожиданной для его состояния прытью, выбросил руку вперед.

Резкая боль прошила череп. Он вцепился мне в волосы, наматывая их на кулак, и дернул на себя.

— Куда бегала, дефектная? — прорычал он, обдавая меня вонью спирта. — К нему? К Мору? В ножки кланялась?

— Пусти! — я вцепилась в его запястье, пытаясь разжать пальцы. — Ты пьян, ты не понимаешь…

— Всё я понимаю! — он тряхнул меня так, что зубы клацнули. — Весь поселок ржет. Марк тебя вышвырнул! Как паршивую шавку! А ты и рада? Снова под него лечь хочешь?

— Он предал меня! — выкрикнула я, чувствуя, как по лицу текут слезы бессилия.

— И правильно сделал! — отец внезапно оттолкнул меня. Я не удержалась и полетела на землю, больно ударившись копчиком.

— Ты — пустое место. Слышишь? Ноль! Бракованная сука. Думала, нацепишь кольцо и станешь кем-то?

Он занес ногу, будто хотел пнуть меня, но лишь пошатнулся и сплюнул в грязь рядом с моим лицом. Его лицо исказилось отвращением, словно он смотрел на раздавленное насекомое.

— Тер-пх-ел тебя столько лет, — прохрипел он, едва выговаривая слова. — Терпел тебя в своем доме. Твою рожу...

— Папа… — я застыла, глядя на него снизу вверх.

— Не зови меня так! — рявкнул он, и этот крик сорвался на хрип. — Позорная подстилка… Гнилая кровь.

Он осекся, тяжело дыша. В его глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на страх, смешанный с лютой ненавистью. Он шагнул ко мне, схватил за воротник мокрой сорочки и отвесил тяжелую, звонкую пощечину.

— Убирайся с глаз, — прошипел он. — Надо было вышвырнуть вас обеих еще тогда. В лес. К одичалым волкам. Там вам и место.

Он развернулся, цепляясь за косяк, и побрел в дом, бормоча под нос проклятия. Дверь захлопнулась с таким грохотом, будто забили последний гвоздь в гроб.

Я осталась сидеть на холодной земле. Щека горела, но внутри было еще жарче.

«Не зови меня так».

Слова отца — или человека, которого я считала отцом — вскрыли во мне рану глубже, чем когти любого зверя.

Мир, который и так трещал по швам, окончательно рухнул. У меня не было стаи. Не было жениха. А теперь у меня не было даже имени, которое я могла бы назвать своим по праву рождения.

Где-то далеко в лесу снова завыл волк. На этот раз в его вое не было приказа.

Только скорбь. Или предвкушение.