Лия

Лес принял меня слишком легко, затягивая глубже.

Я бежала, и с каждым прыжком мир становился проще. Здесь не было лжи, чужих ожиданий, необходимости решать, кому верить. Только ветер, хвоя под лапами, луна в кронах и моя волчица, которая наконец дышала полной грудью.

Я отпустила контроль. Пусть ведёт, пусть выбирает путь.

А человеческая часть погрузилась в размышления.

Если отец сказал правду, и я — истинная Адриана… Как он позволил мне быть с Марком? И почему я не чувствую этой истинности?

Мама рассказывала, что встретила своего истинного — и мир перевернулся. Сердце узнало раньше разума. А я уважаю Адриана, благодарна ему. В первую ночь в особняке я испытала невероятное притяжение, но потом это смазалось под натиском обстоятельств. И в груди нет того щемящего чувства и инстинктивного непреодолимого притяжения.

А если отец соврал? Зачем Адриан столько раз рисковал жизнью ради меня?

Я не могла оставаться рядом. Я предавала его отсутствием той самой связи, которую он, возможно, во мне искал. И разрушала стаю одним присутствием.

К счастью, мои метания не волновали волчицу.

Мы миновали озёра, болота, спящие города. Чёрная оказалась невероятно выносливой — её лапы не знали усталости. Но и её надо было кормить.

Впервые я охотилась. Зубы вонзаются в тёплое тело, кровь заливает пасть, горячее мясо уходит почти без жевания — инстинкт требовал: быстро, пока не отняли.

Это было мерзко. Страшно. И так ново, что внутри всё переворачивалось от первобытного восторга.

Вместе с дикой пищей в меня входило что-то древнее. Ощущение себя зверем. То, что я душила годами, стараясь быть удобной, правильной. Стерильной. Слишком человечной.

А потом волчица взяла след, и я снова растворилась в ней.

Мы покинули земли Мора — я чувствовала это по запаху границы. Волчица переступила её без колебаний. Где мы теперь, я не знала. Лес стал диким, нетронутым, без меток стаи.

Волчица вела меня, и я перестала задавать вопросы. Ведь она явно знала, куда идти.

Домик на опушке появился внезапно. Ветхий, но жилой. Вокруг висели веники из малиновых веток и пихты, стоял густой аромат трав. Между ульями неспешно двигалась пожилая женщина.

Она не вздрогнула, когда мы вышли к поляне. Не испугалась. Просто продолжала своё дело, что-то напевая.

Я замерла. Чёрная шерсть искрилась багряными всполохами, от загривка летели злые искры. Я знала, как выгляжу: чудовище из легенд.

Женщина обернулась. Глаза выцвели до прозрачной голубизны, руки тряслись, но в её взгляде не было даже удивления. Только улыбка.

Она побрела навстречу. Волчица не рычала, не скалилась — просто ждала.

Бабушка — это слово само всплыло в голове — подошла вплотную, потрепала меня за холку, как щенка. Обошла волчицу сзади, двигаясь к дому, и шлёпнула по заднице, подгоняя:

— Ну, чего встала? Иди.

Я попыталась вернуть контроль, но волчица закрылась, поставила блок. Я осталась внутри, словно пленница, которая может только наблюдать.

Она зашла в дом, села посреди комнаты на цветастый вязанный коврик. Ждала.

Бабушка вошла следом, кряхтя, и начала перебирать травы.

— Покажи мне девочку, — негромко сказала она. — Тебя я уже сотни раз видела.

И меня выбросило. Волчица сама решила обернуться, и я оказалась сидящей на коврике — голая, растерянная, рассерженная.

— Хорошенькая, — бросила бабушка, даже не взглянув.

— Что происходит? Кто вы?

— Называй меня бабушкой. Я много лет служу таким, как ты.

— Служите?

Я сидела нагая перед незнакомкой, руки порывались прикрыться. Стыд, страх, непонимание.

Она накинула мне на плечи что-то тёплое, пахнущее шерстью и дымом, и опустилась на лавку напротив.

— Чёрная привела тебя не просто так. Ты прошла путь, единый для всех легендарных. Каждая должна познать и белую, и чёрную стороны. Ведь нет в мире исключительного добра и зла. Твоя волчица призвана воздавать по заслугам: защищать достойных, карать бездушных.

Я хотела спросить про истинность, про Адриана, про то, почему ничего не чувствую. Но бабушка вдруг шагнула вперёд и закрыла мне рот ладонью.

— Ты почувствуешь её, когда воссоединишься с волчицей, — сказала она тихо, отвечая на вопрос, который я ещё не успела задать. — А сейчас молчи. Ты должна слушаться меня. Довериться.

Я попыталась обернуться — волчица не откликнулась. Снова. Всю жизнь мне не оставляли выбора. И сейчас …

Я сжала кулаки. Потом медленно разжала.

Я кивнула. И бабушка убрала руку.

Так началась жизнь в этом доме.

* * *

Дни тянулись медленно, один за другим, складываясь в недели, недели — в месяцы. Я потеряла счёт времени где-то после первой луны. Снег выпадал и таял, потом выпадал снова. А я всё ещё была здесь.

Сначала я пыталась разговорить её. Но бабушка молчала, не поворачивая головы. Только раздавала задания: вести хозяйство, заботиться о пчёлах, приносить хворост, собирать поздние травы, пока те окончательно не сгнили.

Я задавала вопросы — вслух, про себя, в пустоту. Зачем я здесь? Что со мной не так? Как долго это продлится? И насколько сильно Адриан ненавидит меня?

Бабушка молчала. А я металась.

Я пробовала обернуться — снова и снова. Волчица не откликалась. Я пыталась уйти пешком — лес встречал меня глухой стеной, и через несколько часов блужданий я выходила к тому же дому с другой стороны. Тогда я злилась, кричала, швыряла травы на землю. Бабушка молча собирала их и уходила в дом.

Потом наступило отчаяние. Я перестала есть, перестала выходить из комнаты, лежала на кровати и смотрела в потолок, прокручивая одну и ту же боль. Марк. Отчим. Отец. Мама.

Я ненавидела их. Ненавидела себя. Ненавидела бабушку, которая заперла меня здесь.

И ненавидела себя за то, как обошлась с Адрианом.

Она ставила еду на порог и уходила. Я не трогала. На третий день голод стал невыносимым. Я съела всё, до крошки, и ненавидела себя за эту слабость ещё сильнее.

Позже осталась только пустота.

Я делала то, что велели. Механически.

Чистила ульи, носила воду, скручивала травы. Не думая. Не чувствуя. Отстранившись.

А потом, в какой-то очередной день я перестала мучиться.

Я просто была.

Руки делали своё дело. Солнце вставало и садилось. Пчёлы гудели. Трава пахла. Я перестала бороться с этим миром и просто вошла в него.

Бабушка посмотрела на меня однажды утром и кивнула. Впервые за много недель, обратив на меня внимание. Я кивнула в ответ. И пошла собирать хворост.

Костер я разжигала каждый вечер. Это стало ритуалом — последним делом перед тем, как пойти спать. Щепки, трут, огниво. Терпение, которое давалось мне тяжелее всего.

В тот вечер ничего не предвещало перемен. Ветер щипал кожу, изо рта вырывался пар, и я сидела на корточках перед разгорающимся огнём, просто смотря на пламя.

Я не думала об Адриане. Не думала об истинности. Не пыталась обернуться. Не искала смысл.

Я просто смотрела на огонь.

На то, как он лижет поленья. Как тени пляшут на тонком слое снега. Как искры улетают в темноту и гаснут.

Тепло касалось лица. Ветер трепал волосы. Снег таял под ногами, когда я переминалась с ноги на ногу. Воздух был таким холодным, что щипало в носу, и каждый выдох выносил наружу тепло тела.

Я чувствовала всё.

Не анализировала. Не оценивала. Просто чувствовала.

И тогда, не думая, не планируя, не пытаясь что-то доказать, я протянула руку к пламени.

Просто так. Из любопытства. В качестве игры.

Палец коснулся огня.

Не было боли. Только тепло.

Всполохи обвили руку, лизнули запястье, поползли выше. Я не сопротивлялась. Не боялась. Я смотрела, как они перебираются на плечо, на грудь, как язычки пламени скользят по шее, не оставляя ожогов.

Было тепло. Спокойно. Правильно.

Я закрыла глаза.

И внутри, там, где много месяцев была только тишина, я услышала дыхание. Своё. И её.

Мы дышали в такт.

Я не пыталась её контролировать. Не искала ту нить, которой учил Адриан. Я просто позволила себе быть. Позволила ей быть. Мы просто были вместе.

Когда я открыла глаза, мир стал другим. Чётче. Ярче. Каждая снежинка, каждая увядшая травинка, каждый отблеск пламени — всё было живым, настоящим, моим.

Я поднесла руки к лицу. Кожа чистая. Но внутри было иначе. Там, где раньше метались чёрная и белая, где пульсировала боль и ненависть, теперь жило что-то спокойное. Цельное. Моё.

А потом я услышала вой.

Тоскливый, отчаянный, он разрывал тишину зимнего леса. Сердце пропустило удар.

Бабушка, которая всё это время сидела на крыльце, кряхтя поднялась и устало произнесла:

— Ну наконец-то. Он зовёт тебя каждый день. Я скоро оглохну от этого воя.

Я замерла.

Каждый день?

Я не слышала. Ни разу за все эти месяцы. Он звал, а я ничего не слышала.

А сейчас — слышу.

Вой повторился. Громче. Протяжнее. В нём не было приказа, только боль и надежда. Он звал. Искал. Ждал.

Я чувствовала его кожей, каждой клеткой, каждым вздохом.

Волчица внутри шевельнулась — мягко, без рывка. Я позвала её, и она пришла. Легко. Невесомо. Мы стали единым.

Оборот случился без боли. Без хруста. Я перетекла из человеческой кожи в звериную, как вода перетекает из одного русла в другое.

Чёрная волчица стояла на снегу, и багряные искры больше не летели с её шерсти. Она была чёрной — глубокой, бархатной, как ночное небо без просвета. Шерсть блестела, отливая синевой в свете луны, гладкая и густая. Тело больше не дрожало от напряжения. В нём была грациозность и сила, которых я никогда раньше не чувствовала.

Я подошла к бабушке. Она стояла, опираясь на клюку, и смотрела на меня с усталой, но довольной улыбкой.

Я лизнула её в морщинистую щёку. Тихо, благодарно.

— Иди, — сказала она, погладив меня по холке. — Иди к нему. Мы ещё встретимся, девочка. Чуть позже.

Я всмотрелась в её лицо, запоминая каждую морщинку, каждый лучик у глаз. А потом развернулась.

Вой прокатился над лесом снова — такой близкий, что казалось, его обладатель где-то за следующим холмом.

Я рванула вперёд. Снег взметнулся из-под лап. Ветки хлестали по бокам, но я чувствовала только радость. Только ветер, только луну над головой, только его зов, который вёл меня сквозь ночь.

Я бежала домой.

К нему.