Глава 14

Мэдисон

— Понятия не имею, о чём ты говоришь.

Он внимательно изучает меня и обхватывает ладонями моё лицо.

— Хочешь сказать, ты не знаешь, какое клеймо носишь на спине?

Моё лицо дёргается.

— Ожог на спине? Это не клеймо.

— Не лги мне. Ты знаешь, что я любую ложь распознаю.

— Тогда ты должен знать, что сейчас я не лгу. Я получила этот шрам в детстве.

— Ах да? И откуда он?

Я несколько раз моргаю.

— От отопительной трубы.

Жоаким кривится, словно я не в своём уме, фыркает и усаживается на меня сверху.

— Отопительная труба. С каких это пор на отопительных трубах появляются инициалы M и D?

— Там нет никаких инициалов.

— Ещё как есть. Они слабо различимы, возможно потому, что тебя действительно клеймили в детстве, но буквы можно разобрать.

И тут в моей голове щёлкает. Вот почему два дня назад он был так одержим тем, чтобы выяснить, откуда я родом, кто я такая и где мы с Кассио выросли.

— Ты бредишь.

— Я брежу? — его голос становится угрожающим. Каждый раз, когда я задеваю его гордость, он рычит на меня, как король, которому наступили на край мантии.

— Нет. Но ты слишком многое сюда додумываешь.

— Правда? — Он наклоняется к тумбочке, достаёт телефон, включает его и тычет мне под нос фотографию. — Сравни эти два изображения. — На первом фото — мёртвый мужчина с круглым ожогом на шее размером примерно десять сантиметров. Кожа словно расплавлена, и инициалы M и D отчётливо видны. — А теперь следующее… — Он листает дальше, пока не показывает фото с моей спиной.

— Ты меня фотографировал?! — возмущённо вырывается у меня.

Он криво усмехается.

— Сосредоточься.

— Я и так сосредоточена. Это… — я склоняю голову. — Есть некоторое сходство, но твоя догадка всё равно неверна.

— И почему же?

— Потому что я никогда в жизни не имела дела с преступными организациями или кланами. За исключением того, что мой брат занял деньги у вашей компании.

— Да, видно, что ты понятия не имеешь о теневом мире. Иначе ты бы не ввалилась так беспечно в замок, наставив на меня пистолет.

— Ух ты, это всё ещё так задевает твоё эго? — не удерживаюсь я от подколки.

Молниеносно его лицо оказывается надо мной.

— Думаю, то, что я лишил тебя девственности, было достаточным наказанием.

— Придурок, — бормочу я. Он мерзко ухмыляется.

— Это меня сразу заводит.

— Потому что ты повреждённый.

— А тебе это нравится.

— Напротив, я это презираю, — парирую я и ловлю этот голодный блеск в его индигово-синих, неприлично красивых глазах.

— Сейчас я бы с радостью доказал тебе обратное.

Я приподнимаю лицо так, что между нашими губами остаются считаные миллиметры.

— Что ты хочешь мне сейчас приписать этим клеймом? Ты уходишь от темы.

На его губах появляется извращённая улыбка.

— Я ничего тебе не приписываю. Но подозреваю, что твоих родителей убил клан, а тебя и твоего брата пометили. Скажи, если было иначе. И не рассказывай мне сказки про отопительную трубу.

Честно говоря, я и сама не знаю, правда ли получила ожог от трубы. Так мне всегда говорили в детском доме. Я не помню, как это произошло.

— Мои родители погибли при пожаре.

— Значит, я был прав. Твоя прежняя история была ложью.

Я просто не хочу, чтобы человек, которого я едва знаю и которому не доверяю, знал обо мне такие вещи. Хотя у меня складывается ощущение, что он знает о моём прошлом больше, чем я сама. Возможно, он мог бы дать мне недостающие фрагменты пазла, который я так долго пытаюсь собрать. Ведь смерть моих родителей была поджогом, а не несчастным случаем.

— Нам с братом было по пять лет. Это был прекрасный субботний день, который мы провели у дяди и тёти. У них была ферма недалеко от Лиссабона. Когда вечером они везли нас домой, дом моей семьи был в огне. Я почти ничего не помню, кроме смутных образов. Было так жарко, когда я стояла на подъездной дорожке. Приехали пожарные, меня подняли на руки, я плакала… Кассио хотел побежать в дом, но дядя его удержал. Потом мы сидели на заднем сиденье старого «Мерседеса» дяди, и мы уехали… Мы с братом всё время плакали. Но…

Я задумываюсь и смотрю мимо Жоакима в сторону гостиной, где тоже горит свеча и слышно тихое похрапывание. Здесь кто-то ещё?

— Но? — подталкивает он.

— Но нас не отвезли обратно к дяде и тёте. Они привезли нас в маленький отель. Потом многое тонет во тьме. Я помню только, что дядя с тётей сильно ссорились, все были в чёрном. Наверное, это были похороны. А потом нас отвезли в детский дом. Больше я почти ничего не помню. Я лучше помню жизнь в приюте и в приёмных семьях, чем тот пожар. Хотя… — вдруг вспоминаю я. Жоаким слушает меня так внимательно, как никогда прежде.

— Что?

— В тот вечер, когда дядя и тётя везли нас в отель, была сильная гроза. Возможно, поэтому я ненавижу грозы — они для меня предвестники чего-то злого. Снова и снова.

— Когда ещё?

Я прикусываю щёку изнутри.

— Когда нас отвезли в первую приёмную семью, когда Кассио сбила машина, которую он не услышал. Грозы — для меня дурное предзнаменование. И здесь они постоянно.

— Потому что ты моя пленница, а кто-то предал нас и решил всех убить?

— Именно, — соглашаюсь я.

Жоаким тихо смеётся.

— Значит, нас преследует одно и то же знамение. Нападение на Плутона тоже произошло во время грозы.

Серьёзно? У меня по коже бегут мурашки.

— Видишь, это не выдумка.

— Нет, совпадение, — с насмешкой говорит он. — Не будь суеверной.

Ему легко говорить.

— А что с твоими родителями? — спрашиваю я. — Будет справедливо, если я тоже узнаю, как ты стал таким… — я поднимаю брови, — …какой ты есть.

Насмешка исчезает с его лица. Он наклоняется к моему уху, обхватывает мои плечи и шепчет:

— Ты бы хотела это знать.

Я вздыхаю. Конечно, он не откроется. Я рассказала ему половину своего детства, а он — ничего. Спасибо большое.

— Ладно. Если ты не собираешься меня убивать, я могу избавиться от этих пут? — киваю на запястья.

— Забудь.

Сидя на мне, он выпрямляется, проводит руками по шёлковой полупрозрачной ткани неглиже и изучает мою грудь.

— Сначала ты должна показать, как сильно ты меня презираешь, — намекает он на недавний разговор.

— Нет, я хочу спать. Моей ноге нужен покой.

— Меня это должно волновать?

Я прищуриваюсь.

— Должно.

— Я напомню тебе, где твоё место.

— Наверное, под тобой, с твоим членом во мне.

Он ухмыляется, поражённый моим ответом.

— Ты быстро учишься.

Он властно обхватывает мой подбородок, склоняется ко мне и жадно целует. Одновременно задирает неглиже вверх, к рёбрам. Там, где он касается меня, всё вспыхивает, и я отвечаю на поцелуй.

Этот поцелуй — чистый грех. Он задевает во мне то, чего, как я думала, мне никогда не не хватало.

Наши языки дико и всё более неистово переплетаются. Он прикусывает мою нижнюю губу, тянет её к себе и впивается в меня тёмным, опасным взглядом. По коже бегут мурашки. Я хочу большего. Гораздо большего.

Я подаюсь ему навстречу, задыхаюсь, когда он ускоряется. Одной рукой он опирается о стойку кровати, другой скользит между нами.

Его пальцы властно проходят по моему лобку к киске. Он раздвигает мои губы и скользит между ними.

Жоаким, должно быть, чувствует, как я становлюсь всё влажнее, как хочу большего. Я не хочу, чтобы его губы покидали мои. Его щетина грубо трётся о мой подбородок. Губы горят, дыхание перехватывает.

Каждый его мускул напряжён, когда он поднимает лицо, и я стону. Его грудь вздымается, кожа источает этот мужской, пьянящий запах, который я хочу чувствовать всегда.

Я хочу его ещё сильнее.

Он дарит мне тёмную, всепоглощающую улыбку — не ухмылку, а именно улыбку.

Потом он проводит языком по моим губам и сжимает мою правую грудь. Давление усиливается, и он склоняется к соску. Он берёт его в рот, сосёт, слегка прикусывает, и в этот момент его палец проникает в меня.

Гортанный стон срывается с его губ — так же, как с моих, когда он входит глубже.

Боже. Я обожаю, когда он так делает. Я закрываю глаза, откидываю голову на подушку и подаю бёдра навстречу, чтобы сильнее чувствовать его.

Затем его зубы покидают мой сосок, оставляя покалывание. Неожиданно для него самого он покрывает поцелуями мой живот, скользит ниже. Прежде чем я успеваю что-то сказать, его лицо оказывается между моих ног. Он уверенно разводит их и проводит языком по моей щели.

— Совершенно отвратительно, не так ли? — шепчет он.

— Да, абсолютно, — выдыхаю я, и он снова лижет меня так, что мне становится и жарко, и холодно одновременно.

Он обводит языком мой клитор, уверенно и умело, и я содрогаюсь. Потом его язык проникает в меня, и он берёт всё, абсолютно всё.

Это странное чувство — осознавать, что повелитель повелителей лежит у меня между ног и лижет меня. Меня — свою шлюху, которая должна была лишь доставлять ему удовольствие.

Я сжимаю пальцы в кулаки, пока он жадно и быстро подводит меня к краю. Он массирует мою грудь, вводит два пальца и ласкает клитор, издавая низкие, хриплые звуки, которые сводят меня с ума.

Не проходит и много времени, как моё тело начинает дрожать. Соски напряжены, клитор пульсирует, влагалище сжимается вокруг его пальцев. Я отворачиваю лицо и кусаю себя за плечо, чтобы сдержать стон.

В комнате есть кто-то ещё. Мы не одни.

— Кончи для меня, маленькая шлюха, — слышу я, и он продолжает, доводя меня до предела.

Я подаю бёдра ему навстречу. Его язык и пальцы вместе швыряют меня с оглушительной силой за грань. Никогда — я уверена — ни один мужчина не доводил меня до такого предела. Моё тело больше мне не принадлежит, оно парит над бездной и грозит сорваться, если не он.

Я зажмуриваюсь, стону и корчусь под ним, когда меня накрывает оргазм, и слишком поздно ловлю себя на том, что шепчу:

— Чёрт… трахни меня. Трахни меня!

Впервые я хочу этого сама. Хочу почувствовать его в себе, отдаться ему полностью, пусть он будет моим на эту ночь.

Не раздумывая, он останавливается, смотрит на меня этим жадным взглядом и приподнимает бровь.

— Скажи ещё раз.

— Забудь.

Он уже надо мной. Его штаны исчезли, и я чувствую его твёрдый член у входа в себя.

— Скажи ещё раз, — хрипло требует он, сжимая мой подбородок. Его взгляд заставляет меня забыть, кто он.

Чёрт. Я смотрю на него, краснея, и тону в его индиговых глазах, как в ночном море.

— Трахни меня! — говорю я отчётливо, с опасным блеском в глазах, облизываю его щёку и касаюсь распухшими губами его рта. Он закрывает глаза, впитывая каждое прикосновение.

В следующий миг он глубоко входит в меня, и я клянусь, что мир вокруг исчезает в тёмной пелене страсти, греха и жадности.

Под ним я поддаюсь, встречаю каждый его толчок и целую его жадно.

Он движется всё быстрее, пока не входит в меня полностью и не замирает, тяжело дыша. Я думаю, он хочет сжать моё горло, как иногда делает, но его рука тянется к узлу верёвок и освобождает мои запястья.

Как только мои руки свободны, я обнимаю его спину. Он держит моё лицо, целует меня, и ему нравится, как я впиваюсь ногтями в его спину и упругие ягодицы.

Я принимаю его, пока он берёт меня, так страстно, что сердце бешено колотится, а в ушах шумит кровь.

Вдруг он обхватывает мою талию и переворачивается на спину. Ловко он усаживает меня на себя, так что теперь он подо мной. Я тяжело дышу, держусь за его плечи и наклоняюсь к нему. Мои распущенные волосы падают на плечи. В этот момент он снова входит в меня, и я вскрикиваю — так глубоко и остро это ощущается.

— Чёрт, — стонет он мне в губы и толкается снова и снова. Я отрываюсь от его рта, выпрямляюсь и начинаю двигаться на нём, отдавшись без остатка. Его руки скользят по моей талии, поднимаются к груди и сжимают её.

Я двигаюсь всё быстрее, дыхание сбивается, а он напрягает бёдра, вгоняя себя ещё глубже.

Когда я меняю угол, его головка задевает во мне точку, от которой я теряю разум. Мне становится невыносимо жарко. Я полностью отключаюсь от мира, растворяясь в наслаждении, в ощущении власти и в том, как этот смертельно прекрасный мужчина лежит подо мной.

Он скручивает мой сосок, тянет меня вниз и всасывает его. Потом отпускает и держит за бёдра.

— Быстрее, — шепчет он.

И я ускоряюсь. Острый импульс от соска стреляет в самый центр, и прежде чем я успеваю подготовиться, меня накрывает мощный оргазм.

Я стону так громко, что человек в соседней комнате наверняка свалится с дивана. И мне всё равно. Сейчас существует только он — повелитель ночи подо мной — и я на нём.

Губы Жоакима изгибаются в властной улыбке. Ему нравится смотреть, как я кончаю, дрожа и выкрикивая, как его член доводит меня до предела.

Щёки горят, когда я запрокидываю голову. Он обхватывает мои бёдра и направляет меня, чувствуя, что оргазм может оборваться слишком рано.

Я отдаюсь ему полностью, когда, всхлипывая, наклоняюсь и целую его — так, как не целовала никого раньше.

Теперь он берёт контроль на себя, трахает меня, и когда мне кажется, что я больше не выдержу, я отрываюсь от его губ и кричу от наслаждения его имя.

— Нет, Жоаким! — Впервые я произношу его имя вслух. Он лижет мою шею, удерживает бёдра и хрипло стонет. После ещё нескольких жёстких толчков он кончает во мне, громко и резко.

— Твоя киска — самая охуенная, какую я когда-либо трахал.

Какой комплимент, думаю я с иронией.

Пока он изливается в меня, он держит меня за затылок и входит ещё несколько раз. Тяжело дыша и с отравленным сердцем — ведь я не должна была наслаждаться этим так сильно — я оседаю на него и прячу лицо у его шеи.

Его пальцы, кольца на которых я ощущаю отчётливо, скользят по моей спине, ягодицам и затылку. Когда я пытаюсь приподняться, он удерживает меня.

— Куда ты собралась? — спрашивает он у моего уха и прикусывает мочку.

— Я хочу… — я и сама не знаю, чего хочу.

— Да?

Всё ещё оставаясь во мне, он исследует моё тело, как свою собственность. Я не отвечаю — потому что не знаю, что сказать. Я закрываю глаза. Он путает мой разум, отравляет сердце, крадёт мою душу. Я чувствую это и ничего не могу с этим сделать.

Обессиленная, я засыпаю на нём, словно лежу не на хищнике, который может означать мою гибель.