На аукционной площадке народу битком. Резкий зимний ветер щиплет мне лицо и шею, пока мы стоим рядом с компанией морщинистых фермеров, которых дед еще не прогнал ко всем чертям. Старик знает чуть ли не каждого, кто владеет хотя бы одной соткой сельскохозяйственных угодий в нашей провинции. «Это связи», – говорит он. По-моему, он просто какой-то чертов собиратель знакомств.

Я заставил себя надеть толстые шерстяные носки, и не зря, ведь в ноябре температура быстро падает. Страшно жаль, что у моей ковбойской шляпы нет теплых наушников.

– Броуди, иди сюда! – раздраженно зовет дед.

Под ногами хрустит снег, и я подхожу к компании фермеров, стараясь не обращать внимания на осуждение, проскальзывающее в глазах стариков. Я знал, что мое решение уехать из Черри-Пика заденет некоторых его жителей за живое, и, хотя большинство все поняли… эти люди не смогли.

Я молчу и пробираюсь к деду, приметив на ходу знакомую шляпу, а под ней серебристые волосы до плеч. Он отказывается их подстригать, даже когда бабушка бегает за ним с ножницами. Я тоже не могу велеть ему их укоротить, учитывая, что со своими я этого делать не желаю.

Голубые глаза, очень похожие на мои собственные, останавливаются на моем лице, наблюдая, как я киваю фермерам.

– Здрасте!

– Броуди! – ворчливо отвечает Джордж. Он самый суровый из дедовых приятелей, скотовод в бессчетном поколении, как и Стилы. – Ты не говорил, что приведешь внука, Уэйд.

Дед выдыхает туманное облачко в морозный воздух.

– А то как же. Поможет мне сегодня выбрать удачный лот.

Джордж прищуривается.

– Не забыл, как капот открывать, пока был в отъезде?

Ну, начинается. Плечи у меня напрягаются, и я сую руки в карманы куртки.

– Кое-что так просто не забывается.

– Это ты так говоришь, – выдавливает Джордж. – А мы поглядим, что выйдет, так ведь?

От деда расходится холодное напряжение, он делает шаг к своему приятелю и шлепает его между лопаток.

– Незачем какому-то старому хрычу ставить Броуди на место. Отвяжись от него и иди внутрь!

Джордж оборачивается на двух других фермеров, которые не осмеливаются вмешиваться, какие бы претензии он ко мне ни имел, и ждут, пока он оторвет гневный взгляд от моего лица, чтобы вместе пойти ко входу на аукцион.

Дед задерживается рядом со мной и нарушает окутавшую нас тягостную тишину всего двумя словами.

– Игнорируй его!

– Так и делал с тех пор, как вернулся. С ним это не так просто.

– Они никак не стряхнут пережитки прошлого.

Дело не только в этом. Они пытаются защитить старика, и это здорово. Но для меня еще и головная боль!

– Я им не враг! Я приехал не для того, чтобы досаждать твоему гарнизону.

– Гарнизону! – повторяет он со смешком. – Неужто так плохо, если у старика есть приятели?

– Нет, конечно! Даже если от них уже сто лет как сдохли все мухи.

Снова смех, на этот раз хриплый из-за многолетнего курения.

– Советую не говорить им это в лицо, если не готов отведать ремня, парень.

Я пожимаю плечами.

– Пусть сначала догонят!

Губы у деда изгибаются, и возле глаз собираются гусиные лапки. Он трясет головой, седые волосы развеваются на ветру. Я смеюсь тихонько, опасаясь, что горло разболится еще сильнее.

– Положим, ты прав. Если будем и дальше тут торчать, они специально все стоящее расхватают, – чуть помолчав, говорит он.

Я втягиваю носом воздух и пропускаю его вперед.

* * *

Потратив возмутительную сумму денег, дед уходит организовать доставку своих приобретений, а я жду его у грузовика, дуя в ладони, чтобы немного их отогреть. Глупо было не взять перчатки, только чего бы деду просто не пустить меня в кабину, пока я его дожидаюсь.

Большинство уходящих не обращают на меня никакого внимания – то ли навидались меня здесь за всю мою жизнь, то ли просто считают, что не на что пялиться, – поэтому легко вычислить, кто тут неместный. Их выдают перешептывания, когда они проходят мимо, широко распахнув глаза от изумления при виде меня.

Жители Черри-Пика не удосуживаются переходить на шепот, когда о ком-то говорят, даже если речь идет о «звезде из родного города». Они разговаривают громко и не боятся, что их слова могут кого-то ранить.

Может, именно из-за стараний неместных скрыть свое любопытство меня и опознают двое подростков, которые проходят мимо с робкими улыбками и горящими от удивления и неуместного благоговения глазами. Я надеваю ту же маску, что и всегда при общении с фанатами, и смотрю, как они улыбаются и бредут прочь, не делая никаких попыток подойти и заговорить. Я им за это благодарен.

Знакомая вибрация успевает расползтись по ноге, прежде чем мне удается замерзшими пальцами вытащить телефон из кармана. Одного взгляда на сообщение хватает, чтобы тут же насторожиться и услышать в голове шипение невидимых змей.

16045557841: Это фото было не для тебя.

Дерзкий ответ незнакомки, которой Калеб вчера, не удержавшись, написал. Когда она не ответила ему – точнее, мне, – я решил, что она струсила и заблокировала мой номер после того дурацкого игривого ответа. Пожалуй, это мне следовало ее заблокировать – просто на всякий случай. Чтобы избежать такой вот ситуации.

И секунды не прошло, как высветилось еще одно сообщение.

16045557841: Ты же… не сохранил фото, нет? Была бы признательна, если бы ты удалил его из своей коллекции для дрочки, если ты его сохранил.

Я усмехаюсь, выпуская изо рта облачко пара. Да ну!

Я: Я еще не настолько отчаялся.

Я перечитываю свои слова и морщусь, но сообщение уже отправлено. Вышло не то, что я хотел сказать, и, когда она отвечает, я понимаю, что облажался.

16045557841: Отчаялся? ОТЧАЯЛСЯ? Ладно. Только я могла даже случайно нарваться на величайшего в мире козла. Классика.

Я постукиваю пальцами по экрану, изучая щеку изнутри языком. По парковке разносится голос деда, оповещая о его возвращении. От меня не ускользают его пронизанные раздражением слова, которые он выкрикивает Джорджу перед тем, как зашагать к грузовику. Еле перебирая окоченевшими пальцами, я спешно печатаю пять слов, нажимаю «отправить» и сую телефон в карман.

Я: Я не то хотел сказать.

Через пару секунд дед оказывается рядом, мы забираемся в кабину и отправляемся обратно на ферму. Он и обычно неразговорчив, но на этот раз молчит слишком долго. Большую часть пути он «думает думу», как сказала бы бабушка.

Я не прерываю его молчание целый час, пока мы едем, но, когда мы тормозим у дома и он собирается выйти из машины, останавливаю его.

– Что стряслось?

Дед замирает, держа руку на дверной ручке.

– Ничего, о чем тебе стоило бы переживать.

– Все равно расскажи.

– Ты давно перестал интересоваться нашими заботами, парень. И тебя все устраивало. Нечего и теперь начинать. – Он цедит слова, стараясь не смотреть мне в глаза.

Я сглатываю, чувствуя, как сжимается сердце, но пытаюсь говорить ровно.

– Я все гадал, когда же ты наконец признаешься, что думаешь по поводу моего возвращения. Ты собирался дольше, чем я думал.

– Ни в чем я не признавался, умник. Иди в дом. Бабушка заждалась.

– Я уже не мальчишка, которым можно помыкать, – сурово напоминаю я.

Что-то случилось на этом проклятом аукционе, что заставило деда высказаться. С самого возвращения я ходил как по минному полю, ожидая, когда он наконец сообщит, как разозлился, когда я променял ранчо на музыку. Разумеется, этот упрямец не желал говорить правду до сих пор. Пока ему не ляпнули что-то, что его распалило.

– Да пожалуйста! Тогда ступай ночевать со свиньями, – огрызается он, аккуратно закрывает дверь грузовика и поднимается на крыльцо.

Я расправляю плечи и иду вслед за ним. Когда я захлопываю дверцу громче, чем следует, он резко оборачивается.

– А как же совет их игнорировать? Это особо ценное указание работает, только когда речь идет о том, чтобы я прикусил язык?

Дверь на крыльцо распахивается. Тихие шаги по покрытому свежей морилкой дереву могут принадлежать лишь одной женщине. Я изо всех сил стараюсь не смотреть на бабушку. Ее супруг тоже: прищурившись, он не сводит глаз с меня. Обида, которую я замечаю, вмиг исчезает, и мне остается только гадать, не ошибся ли я.

– Смотри, Броуди! Может, ты и слишком взрослый, чтобы я тобой помыкал, но это все-таки мой дом. И ты будешь разговаривать со мной уважительно, пока ты здесь, – отрезает он.

Я изо всех сил прикусываю язык, чтобы удержаться от злого ответа. Совершенно очевидно, что он не договорил. «Ты будешь относиться ко мне уважительно, пока ты здесь остаешься – надолго или нет на этот раз».

От одного беглого взгляда на бабушку внутри у меня все обрывается, как камень, брошенный в воду. В ее ласковых зеленых глазах стоит боль, уголки губ, обычно изогнутых в улыбке, опустились. Ветер бьет ее по щекам короткими, черными с проседью прядями, и она даже не думает их убирать.

Я слабо улыбаюсь ей, а потом, резко развернувшись, шагаю к мастерской, пока не в силах находиться с ними под одной крышей. Никто не пытается меня остановить.

Погода стала только хуже, и температура опускается вместе с солнцем. Но в мастерской будет тепло, поэтому я не укрываюсь от мороза и ветра, которые колют мне щеки. За последние недели я провел в мастерской больше времени, чем в гостевом доме, в котором поселился после приезда. Видит бог, я люблю бабушку с дедом, но чувство вины, возникшее после моего возвращения – как бы не так! после моего отъезда два года назад, – не дает мне вернуться к прежней жизни.

Бабушка относится ко мне как раньше. По-моему, она попросту рада, что я вернулся. А дед пытается притворяться, особенно перед другими жителями городка и ближайшими приятелями, но кто его хорошо знает, тот все видит. Обиду и неотступное ощущение брошенности. Страх. Все это скрывается под его внешним спокойствием, и такие моменты, как сегодня, демонстрируют, как глубоко таятся эти чувства.

Толкнув дверь плечом, я вхожу в мастерскую, и в нос тут же ударяет сбивающий с ног запах топлива и машинного масла. В душе шевелится какое-то чувство. Что все правильно, наверное.

Меня охватывает знакомое умиротворение, когда я беру металлический ящик с инструментами с сияющего серебристым блеском верстака и несу к трактору, из которого целых два дня подтекало гидравлическое масло.

Через час я уже заменил масляный шланг и заново установил соединители. Я вытираю грязные руки о штаны и разминаю шею, отмечая, что напряжение ушло. Чувствовался лишь легкий укол, да и то скорее вины, чем злости на деда.

Под ногтями у меня чернота, но я вытаскиваю телефон, просматриваю уведомления и нахожу три сообщения от незнакомки. От каждого угрызения совести становятся лишь сильнее.

16045557841: Знаешь что? Иди ты лесом. Не хватало еще, чтобы меня оскорблял не пойми кто, может, вообще какой-то урод!

16045557841: Я КРАСОТКА! И очень сексуальная. Ты бы обалдел, если бы увидел вживую. Но этому НЕ БЫВАТЬ.

16045557841: Забудь этот номер.

Уверенности в себе ей уж точно не занимать. Или наглости.

Я раздумываю над ответом, отлично понимая, что это пустая трата времени. Оно того не стоит. Я не должен перед ней извиняться. Но не так меня воспитали – нельзя оскорблять женщин, даже нечаянно.

Я: Я совсем не то хотел сказать. У тебя прекрасная фигура.

Я морщусь и все удаляю.

Я: Я хотел сказать, что не настолько отчаялся, чтобы использовать чужие фото для этого.

Тьфу ты! Я стираю и это.

Я: Я совсем не то хотел сказать. Прости.

Отправляю сообщение, пока не отговорил себя, и жду ответа. Только через пять минут статус меняется с «отправлено» на «прочитано». Проходит еще две минуты. Потом еще.

У меня вырывается смешок: она прочитала и не ответила.

Один-ноль в твою пользу, незнакомка! Один-ноль!