Как хорошо,

Когда развернешь наугад

Древнюю книгу —

И в сочетаниях слов

Душу родную найдешь.

Для европейца японское искусство – нечто вроде запретного плода, хоть и постоянно влекущего к себе, но не пригодного полностью. Мы можем любоваться лаконичностью форм, причудливостью, изысканностью, ощущаемой, скорее, на интуитивном уровне, но чаще всего восточное искусство так же непроницаемо для нас, как непроницаема традиционная японская маска.

Мы судим о японской культуре по «Запискам у изголовья», книгам Акутагавы, Кавабата, Мисимы, театру НО, картинам Хокусая. Чаще принимаем за искусство Мураками, еду, подаваемую в европейских японских ресторанах, разноуровневые букеты, выдаваемые за икэбану, и «сад камней», сложенный на дачных лужайках.

Часто бывает трудно отделить подделку от настоящего, потому что мы слишком мало знаем, и всё стараемся измерить на свой лад то, что не поддается такому измерению.

Тем не менее, непроницаемой стены между японским искусством и русской культурой не существует. Переводы японской поэзии В. Марковой, А. Глускиной, Т. Соколовой-Делюсиной, А. Долина дают нам возможность попытаться понять, что же скрывается за такой непривычной для нас художественной формой.

Мария Похиалайнен, всегда ценящая жесткую поэтическую форму, придающую стиху строгость и гармоничность, увлеклась изучением законов поэтики японского стихосложения, и теперь, пожалуй, можно говорить о том, что малоизвестная, но очень талантливая японская поэтесса второй половины XI века Юми Каэдэ может стать частью русской литературы и звеном, связывающим наши культуры и поэтические традиции.

Основу сборника составляют танка – древняя японская поэтическая форма, родившаяся в народной поэзии. Буквально танка означает «короткая песня», эта связь с песенной традицией прослеживается и сейчас: её читают напевно. Танка сочетает в себе одновременно и элемент импровизации, и постоянные художественные образы, устойчивые метафоры, – то, что свойственно любому народному творчеству. Например, облетающие цветы отсылают читателя к мысли о непрочности бытия, а влажный от слёз рукав скажет о тоске от разлуки. В какой культуре нет подобных образов? Кому будет непонятно сравнение слёз с жемчугом?

Танка записывалась в одну вертикальную строку и содержала пять стихов. В первом и третьем было пять слогов, во втором, четвертом и пятом – семь, что создавало столь излюбленную японским искусством асимметрию, недосказанность. Это давало и простор воображению, и свободу ассоциаций, и возможность наполнить стихотворение собственным чувством. Европейский читатель, и даже современный японский, может не уловить тех тонких ассоциаций, реминисценций, которые широко применялись поэтами (включение ранее использованных образов было законом для создателей танка), но главное в японской поэзии – лучше обойтись без уточнения: поэзия вообще – это намек на переживания, стремление придать своему чувству, воспоминанию эстетически совершенный вид, тем самым облагораживая себя, отсекая всё, что слишком, чересчур, помещая себя в некую устоявшуюся норму. Но эта норма – не знак ограниченности или усреднённости, а канон, который делает из переживания искусство.

Эта лаконичность оказалась подвластной современной русской поэтессе. До «Странника» читатель был знаком с переводами М. Похиалайнен: она обращалась к сербской поэзии, ирландской, есть цикл, навеянный польскими мотивами. При всем различии наших культур это всё же были европейские сестры (предыдущая её книга так и называется – «Не верьте клятвам, сёстры»), а теперь Мария Похиалайнен бесстрашно бросилась в японскую поэзию и показала, что для настоящего чувства нет ни времени, ни пространства. Одиночество, ожидание, стыд, разочарование, надежда – «вопль женщин всех времён», в какую бы образную систему он ни воплощался, это всегда – живое чувство, понятное и узнаваемое. Только в японской поэзии этот «вопль» спрятан в традиционную образность, которая придаёт ему благородное целомудрие, закрытость от досужих взоров. Чувство становится эстетически прекрасным переживанием именно благодаря традиционной поэтической форме, которая шлифовалась веками.

Второй, не менее интересной формой стихосложения Юми Каэдэ является сэдока (шесть строк в размере 5-7-7-5-7-7 слогов). Почти позабытая к X веку, «песня гребцов» (а именно так переводится «сэдока») обрела в творчестве Юми второе дыхание.

Традиционные японские образы, знаки чувств: «стрекочущая сорока», «луна», «цветки груши» (внимательный читатель легко научится их вычленять) – так используются в переводах М. Похиалайнен, что не выглядят чужеродными, она легко и тонко передает оттенки переживаний. Намёк на чувство как лучший способ сказать о нём, почти ничего не сказав. Интересно, как этот японский урок будет усвоен, скажется ли в дальнейшем на творческой манере поэтессы? Сейчас переводы выглядят настолько органично, а традиционные художественные средства выглядят настолько имманентными переводчице, что кажется, она нашла в средневековой японке не просто еще одну «сестру», но alter ego. М. Похиалайнен словно раскладывает чёткий и красивый пасьянс из ограниченного количества изысканных карт, и пасьянс этот предполагает неограниченное число комбинаций – малейший оттенок чувств средневековой поэтессы будет уловлен нашей современницей и продолжен во времени.

Обращение к устойчивым оборотам, традиционным эпитетам, даже звукописи связано с глубоким чувством поэзии, присущим Марии Похиалайнен. Её пристальное внимание к ритмическому рисунку, усматривание именно в ритме основы поэзии позволяет использовать рифму при переводах с японского, хотя мы привыкли к тому, что японский стих переводят без рифмы.

Рифмуются 1–3 строчки (иногда к ним присоединяется 4) и 2–5.

Но, по утверждению Н. Конрада, и в японском языке есть основа для внутренней рифмовки, которая при переводе вполне может трансформироваться в рифму, делая звучание японского стиха более привычным нашему слуху. Традиционные японские образы с одной стороны и рифмовка, делающая японский стих ближе нам, и есть особенность этого сборника, этих переводов.

«Странник» издан с оглядкой на традиционные поэтические антологии в Японии: прозаическое вступление (котобагаки) – стихотворение – примечания, в которых даётся расшифровка тех или иных поэтических образов. Каждое стихотворение сопровождается своеобразным штриховым рисунком, выполненным талантливым художником. Это построение очень интересно, оно дает понять современному читателю, как были устроены книги, в которых могли встречаться и стихи Юми Каэдэ, но куда важнее то чувство чистой поэзии, которое поведает нам странник.

А что есть, собственно, настоящий поэт, рассказывающий о чувствах, как не странник и переводчик?

Татьяна Морозова