Первая книга серии находится тут: https://author.today/work/517746

1942 год. Конец апреля

Город Согравск

Свет от керосиновой лампы, стоявшей на старых обшарпанных сдвинутых столах, выхватывал из сырого полумрака только лица и края столов. Всё остальное тонуло в темноте старой школы, ставшей сначала казармой, потом лазаретом, а теперь — убежищем для оставшихся в живых после мясорубки солдат 3-й роты 286-го охранного полка (Sicherungs-Regiment 286).

Оберст-лейтенант Эрих Вольф сидел за столом, откинувшись на спинку скрипучего стула. Левая нога, от колена до паха была перетянута бинтами и сейчас покоилась на соседнем табурете. Рядом стояли грубые костыли, из нестроганых досок, сработанные сапёрами за час. Голова была замотана так, что правое ухо почти полностью скрывал слой марли, лишь из-под повязки виднелась тонкая струйка запёкшейся крови.

Прямо перед ним, привалившись плечом к стене, сидел обер-лейтенант Курт Браун. Его левая рука висела на перевязи, поверх которой наспех была намотана окровавленная шина. Правая нога, вытянутая вдоль пола, покоилась на свёрнутой шинели. Сапог с неё сняли — разрез по голенищу обнажал багрово-синюю от гематомы голень.

Они оба были ранены, и оба отказались эвакуироваться, продолжив командовать своими людьми.

Вольф заговорил первым.

— Курт, ты видел, что осталось от твоей роты?

— Видел… видел, как они бежали, — глухо ответил тот. — Бежали. Как зайцы. Я кричал им… — он поднял перевязанную руку, посмотрел на неё, словно видел впервые. — Этой рукой махал… но всё бесполезно.

От воспоминаний лейтенант содрогнулся и чуть прикрыл глаза. В темноте под веками снова вспыхивали картинки: грузовики, крики раненых и падающие с неба мины.

— Мне только что доложили, что пришёл запрос из штаба дивизии, — сказал Вольф. — Они хотят знать, как такое могло произойти. Дважды. Сначала аэродром, потом Рудня. Они желают узнать об этом деле всё. Им нужен виновный.

— Виновный? — Браун проскрежетал зубами. — Нет виновных! Мы воюем с призраками, которых даже не видим!

— И что, вы думаете, что это как-то нас оправдает? — горько усмехнулся командир полка. — Раз до русских не дотянуться, виновными назначат нас!

— Это не справедливо!

— О чём вы говорите⁈ Кто-то должен держать ответ за разгром. И это будем мы. Н-да, — Вольф вздохнул. — Кстати, я запросил осколки, с аэродрома и с дороги — хотел понять, чем нас убивают.

— И чем?

Командир полка помолчал, потом медленно, словно выдавливая из себя каждое слово, произнёс:

— Теперь это не только мины, но и наши гранаты М-24.

— Э-э, но как? — растерялся лейтенант. — Это же невозможно. Одно дела мины, выпущенные из миномёта, а другое дело гранаты… Ими не выстрелишь! Разве что противник изобрёл какую-то катапульту?

— Очень точную катапульту, — хмыкнул Вольф, а потом помотал головой. — Не может такого быть, уж чрезмерна точность при попадании по цели. С таким никакая катапульта не справится. Поэтому вариант только один — русские их сбрасывают сверху.

Браун смотрел на него, не понимая.

— Но самолёта противника никто не видел.

— Значит, у них есть аппарат, который летает беззвучно, не для глаз и может нести груз до… ну, не знаю… до нескольких — возможно трёх-пяти гранат и мин.

— Как вы сделали такое умозаключение?

— Из интервалов между атаками, дорогой Курт. Сам вспомни, что происходило… Они сбрасывали боеприпасы с идеальной точностью. Потом была пауза. А через двенадцать-пятнадцать минут всё повторялось.

— Очень может быть… ведь другого разумного объяснения происходящей чертовщине попросту не… — Лейтенант запнулся на полуслове, потому что в его голову пришла неожиданная мысль, но уже через мгновение он негромко добавил: — А может быть и есть…

— Что ты имеешь в виду?

— Помните доклад от поисковых групп, когда самолёт с русскими диверсантами был сбит. Там ведь тоже фигурировала какая-то летающая тень, которая при этом ещё издавала звуки и даже вроде бы речь.

— Гм, а ведь ты прав. Там вполне мог использоваться подобный самолёт, раз его тоже никто не видел. Правда как мне помнится в тот раз, он не атаковал наших солдат.

— Возможно тогда у него просто не было боеприпаса?

— Как знать, как знать, — задумчиво произнёс командир полка. — Завтра плотнее займись этим делом. Подними рапорты, а ещё лучше опроси всех тех кто там был.

— Слушаюсь, господин оберст-лейтенант.

В подвале повисла пауза. Где-то наверху, скрипнула половица — часовой сменил позицию. И снова наступила тишина.

— Значит, так, — Вольф заговорил с ноткой стали в голосе. — Проблему с самолётом-невидимкой пока отложим до выяснения. Однако это не все проблемы на текущей момент. Главная — у нас есть шпион. И нам его нужно найти.

— Вы так думаете?

— По-другому и быть не может! Враг рядом!

— Где? В штабе? В комендатуре? В самом полку? — забеспокоился Курт.

— Это нам и нужно выяснить. Потому что операцию в Никитино готовили три дня. И за это время противник выяснил всё: маршрут, время и выдвигаемые силы. Причём выяснили до минуты. Нужно установить круг тех, кто знал об операции.

— Круг будет очень большим. Я, вы, командир батальона, начальник связи, — Браун перечислял, загибая пальцы здоровой руки. — Полевая жандармерия, потому что им ставить блокпосты. Офицеры и унтер-офицеры из роты. Адъютант, который печатал приказ. Кто-то, кто слушал радиообмен. Или читал шифровки. Или просто сидел в соседней комнате, пока мы говорили.

— Всё так. Поэтому контрразведке предстоит поработать. А пока давай по потерям. У тебя предварительные списки готовы? Докладывай…

— Господин оберст-лейтенант, тут ещё кое-что необычное произошло, — сказал Браун и, поморщившись от боли в ноге, протянул командиру лист бумаги. — Вот что было найдено в Никитино. Патруль, который сумел туда добраться, обнаружил это на крыльце одного из домов. Потом обыскали всю деревню — такие же лежали у колодца, у заборов, на дороге и ещё во многих местах.

Вольф развернул лист. Несколько секунд он молча смотрел на текст, не читая его — просто смотрел, как смотрят на незнакомый предмет, назначение которого невозможно угадать, а потом нахмурив брови произнёс:

— Большевистская пропаганда? Что в тексте?

— Предупреждение жителям. Им приказывают уходить из деревни. Сообщают, что она будет уничтожена. Называют нас… — он запнулся, подбирая слово, — карателями.

— И это ещё одно доказательство предательства, о котором я говорил! Среди нас шпион, который предупредил варваров! — рявкнул Вольф, и голос его неожиданно дрогнул. Он с силой сжал край листовки, и на белой бумаге остались влажные следы от пальцев. — Противник был изначально осведомлён о наших планах. Причём настолько хорошо, что успел не только подготовить засаду, но даже смог напечатать листовки. Причём вы заметили, сделал он это красивым и чётким шрифтом!

— Слишком красивым, — тихо сказал Браун и повторил: — Слишком…

Вольф поднял голову. Несколько секунд он всматривался в лицо лейтенанта, пытаясь уловить подтекст и, наконец, спросил:

— Что вы имеете в виду?

— То, что это ведь всё не просто…. Не просто такое напечатать здесь на оккупированной нами территории. Ведь до фронта — сто километров!

— Гм, а ведь вы правы! У большевиков нет, и не может быть работающих здесь типографий. Нет складов бумаги. Нет редакций. Всё это там, за линией фронта, под Москвой, под Ленинградом. Но тогда как, они работают прямо у нас под носом — рядом с нами? Причём так работают, что мы этого не видим⁈

Вольф откинулся на спинку стула, тяжело дыша. Повязка на голове чуть съехала, и Браун заметил, как под марлей проступило красное пятно — свежая кровь.

— Куда смотрит местная вспомогательная полиция и староста той деревни? — продолжил командир полка, уже тише, но не менее жёстко. — Им платят не за то, чтобы они грели свои задницы в комендатуре. Им платят за информацию. Где спрятана типография? Кто принёс бумагу? Откуда у партизан столько времени и ресурсов, чтобы печатать листовки и разбрасывать их по дворам, как конфетти?

Браун молчал, давая командиру выговориться. Он знал эту манеру — когда тот не находил ответа, он начинал атаковать вопросами.

— Вы их допросили? Я имею в виду — работников hilfspolizei.

— Никак нет, господин оберст-лейтенант.

— Что⁈ — командир полка даже приподнялся на стуле, забыв о раненой ноге. — Почему⁈

— Они сбежали, господин оберст-лейтенант, — Браун старался говорить ровно, без эмоций, хотя это было не просто. — Сбежали вместе с местными жителями. Все до одного. Староста, его сыновья, их родственники — все ушли. Вероятно, узнали, что мы их тоже собирались приговорить к смерти.

В помещении повисла тишина. Вольф медленно опустился обратно на стул, откинул голову и, закрыв глаза, прошептал:

— Мерзавцы! Просто мерзавцы…

Некоторое время оба молчали. Где-то в коридоре гулко хлопнула дверь — вероятно, санитар нёс очередную порцию бинтов в перевязочную. Вольф не открывал глаз, и Браун уже решил, что разговор окончен, как вдруг командир заговорил снова.

— Бумага, — сказал он, не меняя позы. — Ты обратил внимание на её структуру?

— Обратил.

Вольф открыл глаза, поднёс листовку к лицу, а затем повернул к свету.

— Какая белая… — произнёс он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Ты видишь, Курт? Это не та бумага, которую мы находим у партизан. Не серый картон, не оборотная сторона старых плакатов и даже не газетная. Это… — Он провёл пальцем по поверхности листа. — Я не знаю, что это. Я не видел такой бумаги никогда. Ни в Берлине, ни в Париже, ни в Варшаве — нигде такой не было.

Лейтенант осторожно взял с края стола второй экземпляр листовки, который принёс с собой, и тоже поднёс к лампе.

Через пару секунд он произнёс:

— Вы правы. Как-то я сразу и не заметил этого… А ведь она не просто белая. Она… плотная, но в то же время не тяжёлая. И поверхность гладкая как стекло. На ощупь — почти как фотобумага. Только тоньше. Качество просто превосходное!

— Вот именно — превосходное! Советы не умеют делать такую бумагу, — Вольф говорил теперь не с Брауном, а с самим собой, вслух раскладывая факты. — У них нет ни целлюлозных заводов такого класса, ни химии. Всё лучшее осталось в Ленинграде, но Ленинград в блокаде. В Москве же, военные типографии, печатают «Правду» на чём придётся. А это…

— Англичане? — осторожно предположил Браун. — У них есть, как мне помнится, вроде бы, хорошая бумага. И они, при желании, пожалуй, могли доставить её морем в Мурманск.

— Возможно, но маловероятно. Ленд-лиз идёт через северные конвои, но это военные грузы. Танки, самолёты, взрывчатка. Никто не станет тратить тоннаж на перевозку бумаги высшего качества. И уж тем более заранее напечатанных листовок. Зачем англичанам спасать какую-то деревню под Смоленском, если у них и так проблем не счесть?

— Тогда возможно американцы?

— Те же аргументы. И потом, — Вольф снова поднёс листовку к глазам, — посмотри на печать, насколько она одновременно качественная и странная. Я не знаю, что это. Краска не вдавлена в бумагу, она словно бы лежит сверху идеально ровным слоем. Без смазывания, без расплывов, без следов типографского набора.

Браун всмотрелся.

— Вы вновь правы, господин оберст-лейтенант. Действительно, буквы идеально ровные, одинаковые, как будто их не отливали из свинца, а рисовали по линейке. И расстояние между строк — везде одно и то же. До миллиметра.

— Вы это тоже заметали? Так вот скажу вам, что так не бывает! Даже в лучших типографиях, на самых дорогих машинах, всегда есть допуски и всегда в тексте хоть одна буква да немного уйдёт из строчки. А тут такого нет — всё идеально! И какой из этого можно сделать вывод, я даже ума не приложу. Поэтому, я напишу рапорт в дивизию. Пусть пришлют специалистов из Абвера. Может, у них есть ответы, и они сумеют найти способ по противодействию тем, кто может закидывать мины и гранаты с невидимых самолётов, и кто умеет печатать неизвестным способом на безукоризненно белой бумаге.

— А если нет?

Вольф посмотрел на запылённое окно подвала, за которым густели апрельские сумерки и вздохнул:

— Тогда, Курт, нам придётся учиться воевать по-новому, потому что по-старому мы уже не можем.