Стою, обтекаю… В прямом смысле слова. Механики показали, где на краю поля стоит бочка, из которой можно ополоснуться, и посоветовали не пренебрегать этим перед встречей с командиром 20-го корпусного авиаотряда Вячеславом Матвеевичем Ткачевым. Человеком, чье имя я знал даже там, в своем времени… Хороший пилот, первый георгиевский кавалер в воздухе, но, по рассказам деда, его главная сила была не в умении крутить РУС, а в мозгах. Как в Германии Бёлке стал продвигать идею того, что воздух — это место, где группа самолетов всегда победит одиночку, так и у нас Ткачев начал поднимать эту тему почти на десять месяцев раньше.

Мне очень хотелось увидеть этого человека, и… первые впечатления оказались очень даже положительными. Ткачев встретил меня не в штабе или где-то еще вдали от фронта, а в авиационном ангаре, где лично осматривал перед вылетом свой самолет. «Ньюпор-четверка»… Я неожиданно осознал, что моя «Десятка» на фоне того, что даже командир авиаотряда летал на самолете, устаревшем чуть ли не в самом начале войны, выглядела на самом деле вызывающе. И отношение к тому, кто посмел ее разбить, тоже стало казаться уже не таким диким. Вместо этого появились вопросы, откуда оригинальный поручик Невинный смог достать такой самолет, но… Вряд ли я сейчас об этом узнаю.

— Разрешите представиться, — я сам не заметил, как вытянулся по швам и разве что руку не вскинул к пустой голове.

И вроде бы самый обычный человек передо мной: да, лицо слишком правильное, волосы торчком, и щегольские закрученные усы, как у Казакова, выглядят чересчур непривычно, но… Было в нем как будто что-то знакомое и вызывающее уважение.

— Наслышан, — Ткачев отбросил в сторону тряпку, которой вытирал руки, и повернулся ко мне. — Крылов, тезка, привезли раненного драгуна… Однако мне бы хотелось услышать вашу историю целиком.

И я рассказал. Как сбегал от немцев, про поручика Котлинского, про немецкий обход, 6-й эскадрон и новый «Фоккер». Как и ожидалось, пилота заинтересовали именно самолеты.

— Новый аэроплан? Стреляет сквозь винт? Вы уверены?

— Более чем.

— И как ушли?

— Обгонял на поворотах, заставлял тратить скорость больше, чем я, но… В небе над Волковыском встретил пилота Казакова, невольно попробовал его так же стряхнуть с хвоста и не смог. Поэтому сразу скажу: не уверен, что моя тактика кому-то поможет в следующий раз.

— Зарисуйте, — Ткачев не стал спорить, а просто сунул мне свой блокнот и огрызок карандаша.

Я и зарисовал. Первый самолет, радиус разворота, второй самолет, его радиус. Примерный выигрыш в дистанции, который мы получаем за каждую секунду преимущества в скорости реакции.

— Очень интересный подход. Полет не как искусство, а как наука и математика, — Ткачев задумался. — Где вы обучались?

— Англия, — сглотнул я. Не люблю врать.

— Англия?

— Был отправлен туда вместе с поручиком Невинным. Нижний чин, но сумел получить свой сертификат, — я протянул Ткачеву поддельный бреве, но тот бросил на него лишь один быстрый взгляд.

— Значит, английская школа. И что планируете делать? Думаю, уже завтра мы получим подтверждение вашей истории от ротмистра Козлова, и вы сможете вернуться обратно в 1-й авиаотряд, где летает ваш знакомый, — в словах пилота проскользнуло еле заметное пренебрежение.

— Прошу прощения, не очень хорошо знаком с реалиями фронта, — иногда нужно просто взять и сказать все прямо. — Но я правильно понимаю, что первый авиаотряд летает где-то при ставке? Лучшие самолеты и не самые сложные задачи?

Ткачев только кивнул, а я задумался. Отсидеться в тылу было бы в чем-то заманчиво, но… Учитывая, как меня встретили даже здесь, почти на передовой, что тогда будет среди аристократов самой высшей пробы? Ототрут ведь от неба, как пить дать ототрут.

— Какие у меня еще есть варианты? — нарушил я повисшую паузу. — Если бы я захотел остаться у вас. Может быть, вольноопределяющимся?

— Вольноопределяющимся? — Ткачев задумался. — Для оформления вам понадобятся документы об образовании, вы же понимаете, закон. А я так понимаю, вы шли через фронт совсем без всего. Конечно, их можно будет восстановить…

Восстановить? Очень сомневаюсь, что тут выйдет восстановить диплом школы и университета, которые еще пока даже не построены.

— Не хотелось бы тратить время.

— Могу записать вас охотником, — Ткачев предложил это таким тоном, словно ожидая услышать твердое и окончательное «нет», но я быстро закивал.

А что, условия для меня не так важны, а охотник — это даже звучит круче, чем вольноопределяющийся.

— Согласен.

— Тогда… — Ткачев на мгновение задумался, а потом резко кивнул. — Что ж, охотником так охотником.

После этого мне кратко объяснили, что сейчас, после отступления из Польши, идет переформирование многих старых авиаотрядов. Тем не менее, в 20-й к Ткачеву или в новый 19-й к Казакову мне не попасть — мест нет, а вот в новый сводный 21-й, за которым Вячеслав Матвеевич временно присматривает — вполне.

— Вы, кстати, должны были с ними уже познакомиться, — закончил он. — Именно они сегодня дежурили на аэродроме, когда вы приземлились.

— Так точно, познакомились, — я бодро кивнул.

— И последнее, — Ткачев смерил меня взглядом, словно что-то заподозрив. — Новый самолет вам, как охотнику, ждать не стоит. Если что и пришлют, то максимум старый «Вуазен», а судя по вашим рассказам о «Фоккерах», летать на таком сейчас — верная смерть. Поэтому очень рекомендую договориться с мастерами и попробовать восстановить ваш «Ньюпор». «Десятка» — аэроплан хороший, если справитесь, то ваши шансы выжить и принести пользу вырастут.

— Так точно, справлюсь, — я снова кивнул.

А что тут еще скажешь?

— Знаете, — Ткачев неожиданно улыбнулся, — вы мне вашим настроем и манерами почему-то напоминаете не нижнего чина, который к вашему возрасту уже лет пятнадцать должен был лямку тянуть, а… Одного дикого невоспитанного гасконца, который только-только приехал ко двору короля и теперь грозит всем вокруг проблемами и неприятностями. Вы же не такой, Иван Андреевич?

— Никак нет, — я снова улыбнулся, сравнение с романом Дюма получилось неожиданным, но приятным. — Тем более в таком случае мне бы потребовалось трое друзей, один из которых к тому же должен был бы оказаться графом. А у нас же нет в отряде графов?

Я пошутил и, кажется, попал в больную мозоль.

— Зря вы так думаете, — Ткачев нахмурился. — Сергей Денисович Орлов, претендующий на место командира 21-го авиаотряда, как раз-таки граф.

— Ладно, граф, — я снова попробовал разрядить обстановку. — Миледи… Миледи-то у нас точно нет!

— Ее нет, — Ткачев тоже улыбнулся и вроде как даже выдохнул.

Вот и славно. Потом он еще минут десять рассказывал мне о всяких нюансах будущей службы и, наконец, отпустил на волю. В лицо после самолетного ангара тут же ударил такой приятный свежий ветер, я задрал голову, щурясь на начавшее садиться солнце, и задумался… С одной стороны, мне рекомендовали пойти подписать бумаги и поскорее встать на довольствие, а с другой — где-то там на поле еще лежало то, что осталось от моего «Ньюпора». И как я смогу хоть чем-то заниматься, пока не выясню, можно ли там хоть что-то починить и как быстро это можно будет сделать?

«Десятку», вернее то, что от нее осталось, как раз заканчивали эвакуировать с летного поля, и я в последний момент успел заметить ангар, где скрылись остатки крыльев.

— Пилот Крылов, — представился я, заглядывая за грубо сколоченные деревянные двери.

— Поммех Лукьянов, — из прыгающих в свете тусклой лампы теней выскочил молодой парень, чем-то похожий на Поликарпова.

— Вольноопределяющийся, январский призыв? — уточнил я.

— Так точно, — парень закивал, и вся его настороженность как-то разом исчезла. — А это же вы посадили этот «Ньюпор»?

— Ну, как сказать, посадил…

— Очень даже посадили! Мы с мастером посмотрели, там трещина пошла внутри лонжерона — такое никак не заметить заранее, а аэроплан при посадке просто сложится. Немного резче бы сели, и все.

— А что сейчас? Каков вердикт? — я кивнул на выставленный на отдельный стенд движок.

— Надо смотреть, — Лукьянов пожал плечами. — На первый взгляд ничего страшного. Запчастей для новых «Гном-Ронов» у нас, правда, нет, но цилиндры вроде целые, всякую мелочь подберем со старых моторов, деревяшки тоже выточим. Месяц, и будет как новенький.

— Считайте, что с этого момента у вас есть еще одни рабочие руки, — я скинул куртку. — И будем стараться справиться не за месяц, а гораздо быстрее.

— Ну, если вы тоже будете помогать, — поммех смутился. — Там же с деревом надо работать, с железом, шить, в конце концов.

И что тут скажешь? Если с первыми двумя пунктами у меня на самом деле было не так много опыта, то вот шить… Уверен, прострочить ткань на крыльях будет не сложнее, чем наложить швы на недельный труп. Прорвемся! Мы стали таскать уцелевшие деревяшки, откладывая в одну сторону то, что точно пойдет на растопку, а в другую — что нужно будет осмотреть и, возможно, пустить в дело еще раз. За час управились.

— Кажется, не так много и повредило, — я оглядел горки уцелевших и забракованных деталей.

— Да, мастер думал, что придется в ПАРМ отправлять, но тут, похоже, есть шансы и самим справиться. А это уже пару недель только на дороге можно сэкономить.

— ПАРМ? А что это такое?

— Передвижная авиационно-ремонтная мастерская. Специальные поезда, где электричество, станки особые. У нас же двигателей вечно не хватает, если бы в прошлом году их не запустили, возможно, вообще бы без неба остались. От французов вовремя ничего не дождешься! — парень решил, что наговорил лишнего, и поспешил замолчать.

— И что, сейчас рядом такой ПАРМ есть? — продолжил я как ни в чем не бывало.

— Нет, уехали все. Да и авиаотряды сейчас тоже на восток переводят, поэтому надо своими силами обходиться. Но вы не думайте, справимся, тут же всего хватает, — он обвел рукой пустоту. — Четыре новых лонжерона для фюзеляжа, распорки тоже полетели, но с ними проще гораздо, расчалки тоже за полдня поставим.

— Расчалки — это проволока?

— Точно. Если завтра хорошо поработаем, то за день и соберем. А крылья… Там и так почти все целое: заменить пару поперечных нервюр, заново обтянуть, и хоть сразу в небо. Если, конечно, мотор запустится, — его взгляд остановился на стальной громадине, и мы оба вздохнули.

— В любом случае — или справимся за три дня, или нет, так? — мне начинало нравиться, как уменьшаются сроки ремонта. Вот точно не зря я сюда заглянул!

— Справимся, — поммех улыбнулся в ответ, а потом не выдержал. — А почему у вас погон нет?

— Не положено еще. К счастью, есаул Ткачев согласился взять меня в 21-й авиаотряд охотником, так что это ненадолго.

— Охотником? — поммех явно удивился. — А у вас образования, значит, нет. Или это из-за возраста?

С каждым его словом и каждым виноватым взглядом я все больше чувствовал, что охотники, кажется, не настолько круты, как это звучало для ничего не понимающего гостя из 21 века. Так и оказалось… Я раньше думал, что вольноопределяющиеся — это просто название добровольцев, но нет. Это оказался целый институт для подтягивания в армию интеллигенции и формирования из нее офицерского корпуса.

Есть образование — можешь идти вольноопределяющимся. Срок службы в той же авиации до войны был полтора года действительной и шестнадцать лет запаса, если же обычный призыв, то четыре года. Конечно, война в чем-то всех уравняла, все служили до победы, но и тут имелись свои нюансы. Вольноопределяющиеся, налетав положенные часы и сдав экзамен, через год могли претендовать на офицерское звание и соответствующий ему чин. И даже провалившись, все равно получили бы унтер-офицера.

— А охотникам, значит, ничего? — уточнил я. — Какие погоны заслужил, с такими и ходи?

— Почти, — закивал поммех. — И экзамен еще не через год, а через месяц. Но попроще, просто чтобы подтвердить свою квалификацию.

— Что-то такое Ткачев говорил.

— Значит, сам у вас будет принимать. Повезло.

— И сказал, что одним из условий будет подготовка своего самолета.

— Ничего себе, — Лукьянов подобрался, оценив важность момента, а потом, чтобы подбодрить меня, добавил. — Зато в отличие от обычных призывников вы сами выбираете, где служить. А чины — разве ж это главное?

И сразу стало понятно, что передо мной еще недавний студент, но… В чем-то он на самом деле прав. В обычной жизни отказываться от привилегий я бы не стал, но, умерев и попав в чужое время, начинаешь на все смотреть немного по-другому.

— Точно не главное, поммех! — я треснул Лукьянова по плечу. — Ладно, если с деревяшками закончили, то, может, успеем сегодня и двигатель хотя бы одним глазом посмотреть? А там и кто знает, куда кривая выведет!

* * *

Вячеслав Матвеевич Ткачев закончил работы в ангаре только под вечер. Проклятые «Гномы» уже после третьего-четвертого вылета начинали капризничать из-за нагорающего на цилиндрах масла, и только полная разборка могла решить этот вопрос. А говорят, у немцев с их «Мерседесами» такой проблемы нет. Впрочем, мало ли что про них говорят.

Есаул потянулся, и тут же заныло колено. Той самой ноги, которой он зажимал дыру в масляном баке, возвращаясь с разведки в первый год войны. Начали они хорошо: именно тогда, в 1914-м, он заметил движения австрийцев, армия получила возможность их встретить, а он — свой Георгий. В этом году все шло гораздо сложнее, но Ткачевы, начиная с прадеда, получившего потомственное дворянство еще при Екатерине Великой, никогда не жаловались.

Вот и он: летал, смотрел, как летают другие, и постоянно думал, а можно ли как-то сделать так, чтобы самолеты не подводили, чтобы все эти такие молодые пилоты, вырванные из обычной жизни, смогли вернуться домой. Поэтому и сегодня вечером, перед очередным полетом, он будет готовить свои «Материалы по тактике воздушного боя», и кто знает, может, даже когда его самого собьют, уже они помогут довести его дело до конца.

Выйдя из ангара, Ткачев оглядел взлетное поле. Все затемнено, как и положено, патрули тоже себя не выдают — хорошо. А вот что не очень радовало есаула, так это расслабленность тех, на ком должно было держаться небо России. Из-за отступления в Волковыске собралось три авиаотряда, почти три сотни человек, и кто из них занимался делом после захода солнца? Возможно, водители грузовиков, которые возили запасы топлива. Из-за нехватки машин тем, что еще были в строю, приходилось мотаться по тылам в разы чаще, чем оно было задумано. И машины ломались еще больше.

А кому-то в это время как будто было и нечем заняться.

— И это в том числе и моя ведь задача, — сжимал он кулаки. — Придумать, решить, заставить…

Насколько все было просто с нестроевыми чинами: для них всегда имелась работа, где можно было нагрузить и мозги, и руки. С офицерами же приходилось сложнее. Летать-то они были готовы в любое время дня и ночи, не было среди них трусов. Но в то же время не было в авиаотряде ресурсов, чтобы дать им что-то большее, чем один вылет раз в два-три дня. Еще пару часов в неделю он проводил разборы полетов и обсуждения тактики сражений — всего пару часов, на которые он, Ткачев, успевал набрать материала и фактуры. А остальное время… Люди были предоставлены сами себе, и кто знает, что в эти часы творилось у них на душе. Впрочем, точно ничего хорошего. До авиации Вячеслав Матвеевич успел послужил в артиллерии и прекрасно понимал опасность безделья.

Неожиданно есаул заметил, что в четвертом ангаре горит свет. Непорядок, конечно, лишние траты ценного топлива, но… Место для работы было уж больно странное. Недолго думая, Ткачев подошел поближе, приоткрыл дверь и с удивлением увидел ползающих по еще недавно похожему на груду дерева «Ньюпору-десятке» новенького и одного из механиков-студентов. Кажется, Лукьянов, единственный, кто не испугался взять на себя проклятый ангар.

Вот и сейчас. Вместо пары механиков с помощниками тут были только эти двое. Но и сами по себе они успели очень и очень немало. Лукьянов пустил в ход все сделанные заранее детали, и они в рекордные сроки заменили сломанные лонжероны с нервюрами, просто подогнав уже готовые и высушенные деревяшки. Потом вернули на место двигатель и даже, судя по запаху, запускали его для проверки… Выходит, цилиндры не пострадали и оставалось только поменять обвязку. Опять готовые детали, что сильно экономило время, но все равно. Немаленькая работа даже для целой команды.

Тут цепкий взгляд Ткачева выхватил брошенные в углу вещи новенького… А ведь получалось, что этот Крылов даже не пошел устраиваться — сразу сюда рванул.

— Вот эти тросы от педалей тянем к хвосту аэроплана, — механик командовал пилотом, парень — тридцатипятилетним мужиком, и того это совершенно не смущало.

— Сюда?

— Нет. Туда пойдут рули высоты от ручки, а эти снизу. Натягивайте… Хорошо!

Ткачев уже хотел было прикрыть дверь, когда его взгляд зацепился за еще одну странность. Необычную конструкцию на переднем краю крыльев. Такой никогда не было ни на «Моранах», ни на «Ньюпорах», даже на новых. Неужели эти двое придумали что-то свое? Остановить их? Есаул уже почти сделал шаг вперед, когда до него снова донеслись голоса.

— А как, вы сказали, эти штуки называются, передние крылки?

— Почти. Предкрылки, — Крылов, закончив с тросами, вернулся к штопанью крыла, и это выходило у него даже ловчее, чем у самого есаула. Если раньше у Ткачева еще мелькали мысли, что есть в этом старике что-то подозрительное, то теперь даже без доклада от 6-го эскадрона становилось понятно: этот свой. Неуклюжий, не самый опытный, но свой, крылатый.

— А расскажите еще раз, как они работают?

— Ну, давай еще раз, — было понятно, что Крылов улыбается. — Смотри, самолет летит, когда работает подъемная сила; чтобы она работала, нам нужна определенная скорость. Не будет ее, и воздух сорвется с крыла, и самолет сразу рухнет в штопор. Не лететь будет, а как кусок тряпки закрутится.

— Ай! — выдохнул студент, в которого, похоже, та самая тряпка и прилетела. — А дальше?