«Фоккер» — хищник, один из первых настоящих хищников в небесах. «Ньюпор» — травоядное. Из тех, что могут врезать копытом, сбросить бомбу в полете или вовремя подсмотреть вражеский маневр, но все же… Не приспособлен он к бою против себе подобных. Кажется, шансы не в мою пользу. Но как часто лис может поймать зайца, который его заметил? Я продолжил лететь по прямой, словно ничего и не случилось.
— Враг! — напомнил Рокоссовский.
— Знаю. Ждем!
Думал, надо будет что-то объяснять, чтобы молодой ефрейтор не нервничал или, не дай бог, не начал трясти самолет, но… Константин Константинович оказался из породы людей, что умеют держать себя в руках. Вот и хорошо.
Немец заходил на нас с высоты. Угол атаки не очень большой, но дополнительного ускорения хватало, чтобы сокращать дистанцию. Так-то «Шпандау» мог бы достать нас и с тысячи метров — в теории. Я как-то видел выкладки, и переход этой теории в практику получался в районе одной сотой процента. Именно поэтому пилоты кайзера предпочитали подбираться ближе. Сотня метров — классика воздушного боя Первой мировой. Элита, как тот же Рихтгофен, Красный барон, работали еще плотнее. Двадцать-тридцать метров, и им хватало одной-единственной очереди, чтобы поразить цель.
Погнавшийся за нами «Фоккер» оказался из последних. Девяносто метров, восемьдесят, а он продолжал сокращать дистанцию, даже не спеша выправлять угол атаки. Упорный. Что ж, еще один удачный вариант, когда он мог бы просто расстрелять боекомплект издалека — вычеркиваем… Дальше тянуть было нельзя. Я потянул РУС влево и на себя. На себя, чтобы компенсировать попытку «Гнома» тут же завалить нас носом в землю, а влево — чтобы начать уходить из прицела «Фоккера». Тот почти сразу повернул следом.
Сразу — для случайного наблюдателя. Для меня, который считал каждое мгновение его реакции, между нашими маневрами пролетела целая вечность. Две секунды! Уйдем, теперь точно уйдем! Как по учебнику!
Роман Романович Невинный, он же Немец, стоял, задрав голову, и наблюдал за полетом своего странного взрослого знакомого. Все же он на самом деле странный — ухватился за возможность летать, и даже сама смерть как будто ни капли его не пугала. Неужели это и есть мечта?
— Достанет его германец, ох, достанет! — рядом, точно так же наблюдая за гонкой в небе, замер надоедливый механик с известной фамилией.
— Не достанет, Поликарпов. Зря каркаешь!
— И чего это я каркаю! Вон же, германец снова нагоняет.
— И Старик снова уходит влево, — Немец даже улыбнулся. Насколько же плавно, насколько спокойно это было сделано: он бы так не смог.
— И?
— На две секунды быстрее врага, понимаешь?
— Быстрее, да! Но у того пулемет.
— Значит, не понимаешь. Смотри… Кто выбирает время для начала поворота?
— Старик. В смысле, пилот Крылов. Кстати, почему ты его так называешь?
— Неважно! Первый — Старик. Германец поворачивает следом, отставая на две секунды. Он быстрее, он режет угол, загоняя «Ньюпор» в прицел, но… Почему он еще не попал по нему? Почему даже не выстрелил?
— Потому что твой Старик потом повернул еще раз, уже направо.
— Именно! Снова он выбирал маневр, снова он был впереди германца на две секунды и… Ты же помнишь какой мотор стоит у нас, какой — у «Фоккера»?
— У нас «Гном-Рон», у них «Оберурсель», наверно.
— Не знаю названия, это уже ваша кухня, — отмахнулся Немец. — Главное, оба ротативные, оба при снижении тянут влево, а значит?
— Правый поворот резко не сделаешь! — понял Поликарпов.
— Точно! И так небольшое время, за которое «Фоккер» мог бы взять «Ньюпор» в прицел, сокращается еще сильнее — это раз. А два — обрати внимание, какие маневры делает Старик, а какие германец.
— Наш работает плавнее, — присмотрелся Поликарпов.
— И снова в точку. Плавнее движение — меньше потери скорости. А германец еще и сам себя загоняет: режет угол в начале, потом пытается поскорее выйти со второй дуги. Смотри, всего два повтора, и он уже отстает метров на двести. И теперь…
— Выше начал забираться, — встрепенулся Поликарпов. — Потом снова разгонится и снова же сядет на хвост Старику! Хотя нет…
Он тряхнул головой и под пристальным взглядом Немца включил мозги.
— И что?
— «Фоккеры» не очень быстро высоту набирают — пока он карабкаться будет, Старик совсем далеко улетит. Выходит, это не опасность, это агония, и… Получается, он справился?
Получается, справился. Немец, уже забыв про недавнее раздражение, пожал механику руку, а потом поспешил по своим делам. Сначала к доктору, где без лишних слов получил свое предписание для лечения. Правда, в Ковно, что в свете возможной потери крепости было не лучшим местом для остановки. Но после того, как он набил руку на бреве Старика, Немец не сомневался, что свое предписание он спокойно исправит сначала на Вильно, а потом и на Санкт-Петербург.
В этом мире его настигло странное чувство. Такого не было в будущем, а тут он словно видел возможности заработать. Видел людей, что могли стать инструментами, и тех, кто был бесполезен. Что-то такое, по слухам, умел его отец, и вот… Теперь этот талант проснулся в нем. Единственный, кого не получалось считать — это Старик, но он улетел, и это теперь было совсем неважно. Этот мир еще обязательно ему покорится!
Ушли от «Фоккера» как от стоячего, все-таки с аэродинамикой у немецких конструкторов не все ладно. Или дело было в том, что пилот еще не привык к новой машине, не доверял ей, а потому управлял ну уж слишком академично и предсказуемо. В любом случае оторвались и ладно. Я немного сбавил темп, чтобы «Ньюпор» перестало потряхивать, поправил курс, чтобы мы летели строго на юг — и теперь все, ждем Неман.
— Свистит! — закричал Рокоссовский со своего места. Я разобрал только со второго раза.
Потом прислушивался, пытаясь сам вычленить этот звук, и наконец — нашел. Немец, зараза, все-таки разок зацепил нас одной из случайных пуль, и теперь ткань на верхней плоскости крыла примерно в полуметре вправо от фюзеляжа радовала взгляд дырой размером с куриное яйцо. Неприятно, конечно, но деревянные лонжероны и проволочные расчалки не пострадали, на управление одиночная дыра тоже влияла не сильно. На фоне «Гнома» даже незаметно. Было опасение, что она может пойти дальше, но… Я даже привстал, чтобы получше присмотреться: дальше разрыв не шел.
— Лак держит, все нормально! — крикнул я Рокоссовскому и показал большой палец.
Для себя заодно отметил, что в местах касания ткани и каркаса все прошито и проклеено специальными лентами, так что даже если бы эта секция окончательно разошлась, то полностью подъемной силы крыло бы не лишилось. Все было продумано: чем-то похоже на теорию непотопляемости кораблей на море с их изолированными отсеками. Тем не менее, я еще больше сбавил скорость, стараясь подобрать баланс между подъемной силой и нагрузкой на крыло.
Снова летим. Окончательно привыкнув к полету, я начал еще больше крутить головой. И вид вокруг был такой мирный, такой знакомый. Желтые квадраты августовских полей перемешивались с зелеными прямоугольниками лугов и полосками лесов. Все это было натянуто на выпуклости самых разных холмов, добавляя пейзажу флер детской сказки. По крайней мере, пока не показались первые дымы, и почти одновременно с ними не донеслись звуки далекой канонады и винтовочных залпов. Война не давала о себе забыть и вскоре добавила ко всему этому траншеи и тянущиеся куда-то в тыл колонны неизвестного русского полка. Три километра в длину — теперь, после рассказа поручика Котлинского, эта цифра намертво отложилась в голове.
Еще десять минут полета, и я смог разглядеть первые бетонные укрепления.
— Девятый форт, — узнал его Рокоссовский.
Я пригляделся внимательнее. Двухэтажное здание из бетона выглядело грозно: округлые формы, окна забаррикадированы мешками с песком, вокруг земляные валы и рвы, усиленные где-то проволокой, а где-то даже и рельсами. Было видно следы от разрывов снарядов, много разрывов. Но в то же время было понятно, что форт обстреливали, а вот до штурма именно с этого направления дело так и не доходило. Значит, переправа через Неман еще точно за нами.
Солдаты тем временем сначала заволновались, увидев «Ньюпор», но потом разглядели бело-сине-красные круги на крыльях и даже замахали руками. Словно мы были символом чего-то хорошего, надеждой, для которой на земле оставалось уже совсем мало поводов. Я помахал крыльями в ответ, вызвав волну искренней радости, и довернул немного на восток. Впереди было уже видно синюю ленту Немана, и можно было срезать угол еще больше, обходя Ковно стороной, но… Я словно почувствовал какую-то невидимую натянувшуюся до предела струну и не стал спешить.
Вот уже можно было разглядеть отдельные деревянные и кирпичные дома, шпили какого-то собора. Издалека город казался идеальным зеленым раем, но опять: чем ближе мы подлетали, тем очевиднее становилось: миром тут и не пахнет. Разбитые крыши, обвалившиеся стены, дым от пожаров, перерытые улицы и скопления войск. То тут, то там стояли отряды в серых шинелях, и в отличие от того, что мы видели на окраинах, эти не двигались. Замерли, ничего не делая, словно разом лишились воли сражаться дальше… Я не мог этого знать наверняка, но разница между тем, что было до, и тем, что видел сейчас, была уж слишком выразительной.
— Ничего не понимаю, — Рокоссовский тоже крутил головой и, забыв про боль, пытался разобраться, что же тут происходит.
— Почему все замерли? — я закричал, надеясь, что ефрейтор сможет меня расслышать. Ему против бьющего в лицо ветра это было сложнее, чем мне, но получилось.
— Не знаю… Словно… Никто не отдает приказы, а офицеры на местах боятся что-то делать сами…
Рокоссовский мог только догадываться, что стоит за столь странной картиной, а вот я… Я вспомнил еще один позорный эпизод этой войны. Во время великого отступления русской армии одна крепость, которая могла и должна была стать волнорезом на пути германских атак, сначала довольно уверенно держалась, а потом пала фактически за один день. Как? А ее комендант, генерал от кавалерии Владимир Николаевич Григорьев, в один прекрасный день сел в машину и уехал из крепости, что должен был защищать. Часть офицеров на местах все равно попыталась дать немцам бой, другая их не поддержала, подкрепления запоздали… Почему я об этом вспомнил? А потому что на восток от города уезжал одинокий автомобиль. Возможно, просто случайный богатей бежит из осажденной крепости, а может…
— Константин Константинович… — я перегнулся со своего места к Рокоссовскому, чтобы тот точно меня услышал. — Как себя чувствуете?
— Держусь, — просто ответил ефрейтор, а потом догадался. — Что-то случилось?
— Видите машину внизу? — я указал на характерный силуэт «Руссо-Балта». — Кажется, это решил сбежать комендант крепости, генерал Григорьев. Я вот думаю, если мы перед ним сядем и объясним, насколько он неправ, он вернется?
— Слушать рядового и ефрейтора? Очень сомневаюсь, — покачал головой Рокоссовский.
— Тогда… — я прикинул варианты. — Вы не откажетесь ненадолго залететь в Ковно? Если мы не можем вернуть генерала Григорьева, то, может, хотя бы вернем порядок, если расскажем, что он умер?
— Он же жив.
— В бегство генерала могут не поверить просто из солидарности, а вот от смерти тут никто не застрахован.
Я не раз это видел. В фильмах или книгах люди рыдают, не веря, что кто-то родной и близкий их покинул, в реальности же все по-другому — смерть не вызывает сомнений. Она бьет по голове, как хороший тяжелый молот. Можно потеряться, можно бежать от реальности, можно жалеть, себя или других, но вот не признавать неотвратимости старухи с косой — такого не бывает.
— Если вы спрашиваете из-за моего здоровья, то даже не сомневайтесь, — Рокоссовский сжал зубы. — Крепость важнее, и если мы что-то можем для нее сделать, то садимся!
Если честно, я бы на самом деле поспорил, что для России важнее, одна крепость или будущий маршал, однако… Я верил в смерть, но я ее совсем не боялся.
— Идем на посадку, — я вернулся на свое место, выровнял полет «Ньюпора», который успел забрать вправо, пока я до конца не контролировал полет, и направил его вниз.
— Берите ближе к вокзалу, штаб точно рядом! — спереди донесся крик Рокоссовского.
Что ж, хорошая мысль, я немного скорректировал полет. Возле самого вокзала было, конечно, слишком людно, чтобы сесть. К счастью, соседняя улица оказалась и широкой, чтобы не бояться задеть что-то крыльями, и пустой. Никаких растяжек или повисших проводов — самое то. Были ямы, но, как я уже знал, пока крылья держат воздух, это не так уж и страшно…
Так оно и вышло: легкий «Ньюпор» легко пробежался по разбитой в грязь мостовой. Было не очень удобно из-за носа, который никак не получалось опустить для обзора, но… Сели! А вот «Цессна» на такой полосе препятствий, кстати, уже вряд ли бы справилась. Так что есть силушка в самолетах начала прошлого века.
Итак, где мы? Я огляделся по сторонам, в глаза бросилась вывеска — улица Пародос.
— Почему вы сели в пределах города? Вся гарнизонная авиация уже выведена на восток! — к нам подбежал начальник патруля с погонами целого капитана.
— Важная информация, нам нужен старший офицер, — подал голос со своего места Рокоссовский.
Капитан посмотрел на его перевязанную грудь, потом перевел взгляд на меня.
— Генерал Григорьев сейчас недоступен…
— Мы знаем! — я повысил голос. Наверно, не должен был, но… Сработало: капитан выпрямился, собрался и даже немного себя накрутил, собираясь поставить меня на место. Вот только я успел продолжить раньше, чем он ответил. — Генерал Григорьев был убит во время объезда 9-го форта, мы прилетели, чтобы сообщить об этом, чтобы кто-то другой как можно скорее принимал командование.
— Надо… Надо доложить об этом генералу Лопушанскому. Если слухи об этом разойдутся, то в городе может начаться паника, — капитан с каждым мгновением все больше и больше понимал серьезность ситуации. — Вам придется пойти со мной.
— Моя основная задача — доставить раненого в Волковыск, — сразу обозначил я. — Я готов пройти с вами, но при условии, что нам тем временем привезут масла, бензин и обученного человека, чтобы заклеить дырки в крыле.
Капитан кивнул одному из своих сопровождающих, и тот сорвался с места. Вроде бы договорились. Я в свою очередь кивнул Рокоссовскому — чтобы держался и чтобы за всем приглядывал — а потом пошел вслед за так удачно попавшимся патрулем. Идти, кстати, оказалось недолго. Подземный бункер, где еще недавно располагался генерал Григорьев, был прямо на этой улице — действительно, недалеко от вокзала. И нас всего через десять минут принял взволнованный Лопушанский.
Николай Яковлевич оказался уже пожилым человеком, лет за шестьдесят, но… За показной древностью явно чувствовалась одна характерная черта, которую я уже давно научился замечать в людях. Он, как и я, совершенно не боялся смерти.
— Значит, убит? — он посмотрел на меня тяжелым взглядом. — Надо срочно сообщить Радкевичу.
Кажется, это фамилия командующего 10-й армией, что держит весь этот участок фронта. Что-то такое вспоминаю: хорошо показал себя во главе корпуса и был поставлен на место генерала Сиверса буквально несколько месяцев назад. А про меня тем временем забыли. Лопушанский принялся одного за другим вызывать офицеров, рассказывая новости, собирая информацию с каждого направления и раздавая указания.
Как оказалось, первый форт еще позавчера немцы сровняли с землей. Неудача, но это было всего лишь одно укрепление в линии. При этом переправа через Неман германцам не далась, а другие форты, хоть и не без усилий, но держались. Тысяча триста орудий, из которых четверть — тяжелые, это грозная сила, даже при нехватке снарядов. Да, просто так врага было ими не засыпать, но вот ответить на обстрел или встретить пошедшие на штурм полки — вполне. Правда, как я понял, орудия были растянуты по всему фронту на случай обхода, но немцы как били в одну точку, так и продолжали концентрировать в ней же все новые и новые усилия.
— Пока подлетали, никаких перемещений врага на севере и на юге крепости не видели, — я не удержался и напомнил о себе. Да и в любом случае от меня тут уже, кажется, нет никакой пользы, и нужно было возвращаться к Рокоссовскому.
— Не видели? Или не было? — Лопушанский смерил меня тяжелым взглядом.
Проверяет, насколько я уверен в своих словах?
— Не было! — я вскинул голову и ответил со всей возможной твердостью. — Обход есть, но там силы германцев идут гораздо севернее. В Ковно вам в ближайшие дни точно не стоит ждать расширения фронта.
— Не стоит вам лезть не в свое дело!.. — один из молодых офицеров, собранных Лопушанским, попытался на меня накричать, но генерал его одернул.
— Я вас услышал… — он внимательно посмотрел на меня.
— Пилот Крылов, Иван Андреевич.
— Родственник?
— Никак нет.
— Что ж, я вас услышал и запомнил, летчик Крылов. Разрешаю вернуться к выполнению возложенного на вас поручения. И да поможет нам всем Бог.
Звучало очень пафосно, и, кажется, за всем этим стоял какой-то скрытый смысл. Собравшиеся офицеры после этого точно стали на меня как-то по-другому смотреть, но… Я в этих делах не разбирался, ломать голову просто так смысла тоже не было, поэтому просто отдал честь и поспешил обратно на улицу. Будут ли теперь у гарнизона шансы выстоять? Не думаю. Продержаться дольше, чем в моей истории? Тут все будет зависеть только от них. Я же об этом узнаю, наверно, уже нескоро…
Добежав до самолета, я выдохнул, увидев целого Рокоссовского. Кажется, важное дело, которое мы тут закрутили по пути, придало ему сил. «Ньюпор» тоже привели в порядок. Долили бензин, масло, подкрутили косынку и заклеили пробитое крыло. С такими улучшениями мы теперь сможем лететь быстрее, и как бы в итоге не отыграли все потраченное время.
Я щелкнул магнето, потом сам же спрыгнул и пошел крутить винт. Еще не остывший мотор застучал с первой же попытки. Теперь оставалось только вернуться, сняться с тормоза и подняться в небо. Я сделал пару шагов и замер. Когда садился, даже не подумал об этом, но сейчас… Мы были на улице: относительно свободной, относительно длинной, но о тех же шестистах метрах, как на лесной полосе, тут и речи быть не могло. В улице Парадос по прямой набиралось всего метров двести пятьдесят-триста, и их категорически не хватало для того, чтобы оторваться от земли. Или нет?
В памяти настойчиво билась какая-то важная мысль, но ухватиться за нее никак не получалось! Ну же, думай, голова, думай! В этот момент взгляд остановился на коротком нижнем крыле «Ньюпора» и связанных с ним тросиках, на которые я раньше не обращал внимание. Присел, быстро прикинул, как они могут двигаться, куда ведут. Получается, у меня все это время была возможность менять угол наклона нижнего крыла прямо из кабины, а это значит… Больше не теряя ни мгновения, я выбил тормозной каблук и запрыгнул обратно на свое место.
Сжать РУС, разбег. Все у нас получится!