— Что происходит? — старший из всадников посмотрел на нас с Немцем с очень большим подозрением.

— Это мой механик! — Немец ни капли не смутился и моментально придумал объяснение, которое и его реакцию объясняло, и заодно помогало моей легализации. — Потерял его во время посадки за линией фронта, а он — вот! — угнал самолет и сумел вернуться!

Естественно, парой фраз объясниться не получилось, но поручительство одного из своих, тем более офицера, очень сильно подняло мой статус и разом сдвинуло дело с места. Теперь меня выслушали и вроде бы даже поверили.

— Значит, целый корпус на нас идет, — командир нагнавшего меня отряда нахмурился. — Нужно срочно доложить ротмистру Козлову.

— Я ручаюсь за слова своего механика, — еще раз повторил Немец, словно заметив что-то свое.

— Это правильно, ручаться за своих, — ответил командир. — Однако ставка все равно не будет принимать решения на основании одного полета. Помните же, как было в Пруссии в четырнадцатом. Да и в Польше этим летом: пока разведка на земле не подтвердит, будут ждать до последнего! И ладно бы у нас был офицер-наблюдатель, а то просто пилот…

Немец закивал, соглашаясь, а потом, пользуясь общей суетой, оттащил меня в сторону и принялся вводить меня в курс дел.

— Знаешь, как зовут нашего ефрейтора? — с хитрой улыбкой начал он совсем издалека.

Успокоился. А вот меня, наоборот, начало накрывать откатом. Неудивительно: сначала перенос, потом побег, полет, и вот впервые за долгое время организм почувствовал, что может расслабиться.

— Козлов? — невпопад предположил я.

— Козлов — это ротмистр, что-то вроде армейского капитана, — Немец болтал, постоянно крутя головой из стороны в сторону.

Ну, точно: ждет, чтобы рядом никого не было, а пока лучше на всякий случай говорить о том, что не вызовет подозрений.

— А ефрейтор — это командир вот этого десятка?

— Вообще, в отделении было двенадцать человек, но 5-й Каргопольский как перевели из Польши сюда, так они почти сразу с поезда в бой и вступили. Кстати, нашему ефрейтору за тот бой, возможно, Георгия дадут, так что начальство его знает…

— Так как его зовут? — я уже понял, что это кто-то известный из будущего, только оставалось разобраться, кто именно.

— Константин Константинович…

— Константинов? — пошутил я.

— Рокоссовский! — возмутился Немец.

И вот тут меня проняло. Сам Рокоссовский, один из будущих героев Великой Отечественной, маршал победы… А тут ефрейтор, еще в рядовых ходит, даже не унтер-офицер. Для меня — почти мальчишка, однако уже сейчас очень хорош. Вон, Георгия заслужил, место посадки сразу просчитал, солдаты уважают… Чем-то он напоминал мне встреченного до этого поручика Котлинского, одна порода.

Мы тем временем добрались до общей стоянки, и в нос сразу же ударил запах конского пота. И не было ни малейшего вопроса, откуда он тут взялся. Четыре огромные коновязи, по одной на взвод, занимали большую часть стоянки эскадрона. Почти две сотни лошадей — если честно, меня как неподготовленного человека они впечатляли чуть ли не больше Рокоссовского. Такие огромные, шумные, разные… За пестрой лошадиной толпой я не сразу заметил кухню, откуда пахло уже свежей выпечкой, за ней землянка с прибитой на дереве табличкой «Канцелярия» и тем самым флагом, что я приметил с высоты. Ну и в самом конце отдельно палатки для офицеров.

Кажется, нам туда.

Немец, словно не заметив, растолкал идущий на обед взвод и махнул мне рукой, чтобы скорее догонял. Я же пропустил солдат, задержался, зато послушал, о чем тут болтают нижние чины.

— Ефрейтор Рокоссовский опять всех обставил, первым вышел на немецкий самолет, — парень с ушами, похожими на лопухи, вводил товарищей в курс последних сплетен. — Говорят, вахмистр Щекин грозился ему морду набить, что вперед лезет и начальство в дурном свете выставляет.

Вахмистр? Я потер лоб, вспоминая. Итак, если ротмистр — это капитан, и это круто, то вахмистр — это еще унтер, на два звания ниже настоящего офицерского и на два выше, чем у того же Рокоссовского. Оказывается, тут и на войне без интриг не обходится.

— Разве это дурной свет? Обычно начальство только радо медаль или даже орден за солдатский подвиг получить.

— Не в том случае, если это начальство на этого ефрейтора постоянно жалобы пишет.

— Кстати, — вмешался в разговор другой солдат, замедляясь перед концом вставшей на раздачу очереди. — Говорят, что в том самолете был вовсе не немец, а наш пилот! Застрял во вражеском тылу, но смог сбежать.

— Точно, — поддержал еще один. — Причем не через болото пошел, как нормальные люди, а угнал самолет. Все-таки летуны — они все немного безумные. Надо же, в небо лезть!

— Но герои! — оборвал его первый. — Такой самолет сотню тысяч рублей, наверно, стоит! А еще чужой маневр смог заметить. Теперь, если все подтвердится и мы подготовимся, не немец нас, а мы его погоним.

— Наконец-то! А то весь год — только назад и назад. А если и идем в атаку, то такое чувство, что от отчаяния. На пушки, проволоку да пулеметы…

Солдаты замолчали, видимо, вспоминая кого-то потерянного в одной из таких вылазок, и я уже решил было, что больше ничего не услышу.

— Интересно, а как тот пилот выглядит? — тот самый солдат, который рассуждал про героя, укравшего самолет, отцепил с пояса похожий на большую флягу котелок, скользнул по мне взглядом и даже не задержался. — Наверно, здоровяк настоящий!

— Наоборот, в пилоты же кого поменьше набирают, чтобы самолет лишний вес не таскал, — возразили ему. — У них сила не в руках, а в глазах. Я видел до войны на авиационных неделях летчика Гусева: вроде бы и мальчишка совсем, а изнутри словно светится. Кстати, он сейчас где-то здесь, в одном из корпусных авиаотрядов, воюет. Не испугался и записался еще в самый первый месяц.

— Не знаю, как насчет Гусева, а я однажды руку самому Казакову пожал.

— Это ученик Нестерова? Который мертвую петлю сделал?

— Он, он. Так вот там не рука, а тиски. И я вот что думаю: управлять самолетом, наверно, чем-то схоже с лошадью. Иной раз нужно не умение и ласка, а только крепкая рука…

— Старик! — ушедший вперед Немец обернулся и снова нетерпеливо помахал рукой, чтобы я не отставал.

И действительно: что-то я совсем заслушался. Но чего удивительного? Столько фамилий назвали, которые до этого только в книгах видел. Казаков, Нестеров… Для меня они были историей, а тут — реальность. Впрочем, тоже героическая. Даже для солдат, которые смерти через день в глаза смотрят, летчики — это герои. Причем не какие-то абстрактные, чьи имена ты встречаешь на страницах газет, а через минуту они уже вылетают из головы, смытые потоком рекламы и желтых сплетен… А настоящие! Считай, рок-звезды.

— Старик! — опять рявкнул Немец, уже начиная привлекать внимание, и вот это было совсем лишнее.

— Иду! — я ускорился, и уже через минуту мы смогли скрыться от остального лагеря в личной палатке, выделенной парню как местному поручику.

— Наконец-то… — Немец выдохнул, и вся его напускная крутость пропала без следа. Передо мной неожиданно оказался самый обычный мальчишка, который попал в сложную ситуацию и искренне радовался, что рядом теперь есть кому прикрыть его спину.

И он рассказал свою историю. Как тоже успел увидеть молнию, как тоже была темнота, а потом чужой мир, но… Никакого неба, никакого самолета — он сразу очутился тут, в расположении 6-го эскадрона, в теле поручика Невинного. Причем, еще одно отличие, не вчера, как я, а почти неделю назад!

— То есть ты драгун? — спросил я.

— Нет, я — пилот. Вернее, поручик Невинный до моего появления прилетел сюда с донесением, повредил свой новейший «Ньюпор-десятку» при посадке и остался ждать, пока кто-то сюда приедет и починит его. А потом бой: он молодой, горячий, вот и сунулся вперед, попал под мину, контузия и… Очнулся вместо него уже я, — чем больше Немец говорил, тем больше приходил в себя.

— То есть самолет у тебя все-таки есть, — а вот мне почему-то очень захотелось разобраться с деталями переноса.

Нет, я понимаю: все очень удивительно. Другое время, другое место, у Немца еще и другое тело, но ведь должна же в этом быть и какая-то логика. Наверно… И сознание, чтобы найти хоть какую-то точку опоры в новом мире, пыталось до нее докопаться.

— Есть самолет, есть, — Немец взлохматил волосы. — Я все никак не мог придумать, что с ним делать, когда починят! Я-то летать не умею, не могу… Но теперь, когда ты тоже тут, все станет проще. Ты и меня прикроешь, и Лену с Виталиком найдем.

— Виталик… — у меня не получилось сразу найти слова, но Немец и так все моментально понял.

— Погиб? Как?

— Не знаю. Нашел его тело, когда приземлился, — я быстро рассказал всю свою историю.

— Ничего себе у тебя приключения были, — Немец присвистнул. — Но получается, что Виталик, как и ты, не изменился… Интересно, а что с Короной?

— Надеюсь, у нее все хорошо, — я постарался сказать это со всей возможной уверенностью и быстро сменил тему. — Так что ты планируешь делать дальше?

— Сбежать с войны не выйдет, — Немец пожал плечами, — но я бы хотел использовать кое-какие знания из будущего, чтобы заработать. Может быть, Корона как раз обратит на это внимание и тоже даст о себе знать. А тебе, кстати, из армии и вовсе не стоит спешить.

— Почему? — после выполненного задания я и так не отказался бы еще полетать, но было интересно, что скажет Немец.

— Ты не дворянин, а в Российской империи — это очень серьезный ограничитель.

— Кстати, почему ты сказал, что я механик? Приукрасил бы, что я тоже из благородных, и уже было бы проще.

— И тебя уже через сутки вычислили бы, — Немец замялся. — Не понимаю, откуда… Словно с телом досталось что-то вроде мышечной памяти, но она помогает ориентироваться в местных реалиях. И знание, что ложного дворянина раскроют очень быстро, тоже оттуда.

Вот, значит, как ему удалось так быстро тут обустроиться, это многое объясняло.

— Понятно, — кивнул я. — И серьезное наказание?

— Подлог и обман с целью получения сословных преимуществ — поражение в правах и ссылка. Однако… — Немец сделал паузу. — Твои новости о вражеском наступлении — это очень серьезное дело.

— Да, я понял, мы можем потерять какие-то важные крепости.

— Больше! — Немец вскочил на ноги. — Я тут крутил в голове все, что помню о Первой Мировой, и 1915 год — это же год, когда Германия и Австро-Венгрия вместе навалились на Россию. Мы потеряли сначала Галицию, дальше, чтобы не дать себя окружить, ушли из Польши, а потом… Резкий обход крупными силами с севера, падение Ковно и Новогеоргиевска, под ударом оказывается Вильно, и только в тяжелых встречных боях удается его отстоять.

— Не до конца, — я собрался и тоже кое-что вспомнил. — Немцы снова пошли в атаку. Свенцянский прорыв, под угрозой оказывается уже Минск. Мы снова отбиваемся, но… Вильно все-таки приходится отдать врагу. Вот такие пироги с котятами.

— Виталик тоже так говорил про котят, у бабушки нахватался, — Немец разом помрачнел.

— Значит, — я не дал ему закопаться в себе и вернулся к обсуждению войны, — мы сейчас посередине этой волны. Между Польшей и Ковно. Думаешь, моя информация поможет остановить их наступление на севере? Не слишком ли оптимистично?

— Не слишком, — парень взял себя в руки. — Немцы ведь побеждали не только артиллерией, умением или химией — они брали скоростью, неожиданностью, напором. А теперь мы сможем их этого лишить. Понимаешь? Если все получится, то именно ты поможешь России сохранить половину Прибалтики и Белоруссии, сотни тысяч солдатских жизней… Да за такое можно не просто на Георгия — тебе его, скорее всего, и так только за угнанный самолет дадут — но и на личное дворянство приказом императора замахнуться. Стране нужны герои.

— А потом революция, — я напомнил, чем закончилась война.

— Если не будет всех поражений пятнадцатого года, то дойдет ли до нее еще, — Немец широко улыбнулся, и стало понятно, что он рассказал мне не все свои планы на новую реальность. Быстро он! Впрочем, он же тут уже неделю, да и в его возрасте изменения проще принять, а вот мне… Я, чтобы пойти в гражданскую авиацию, себя ломал, а тут надо искать свое место в целом новом мире.

— Ваше благородие! — в палатку заглянул незнакомый солдат. — Ротмистр Козлов просит вас с механиком подойти к нему.

— Пошли, — Немец хлопнул меня по плечу. — Познакомлю с начальством, потом Рокоссовский сходит в рейд и… Считай, ты уже дворянин. Хотя бери больше, герой!

Он широко улыбнулся… Очень живо, очень искренне — правда, я почему-то вспомнил в этот момент его обман с самолетом, отказ признавать ошибку, первое предложение напиться в воздухе. Немцу хотелось доверять, но в то же время весь мой опыт подсказывал, что делать это стоит с очень большой оглядкой. Впрочем, здесь и сейчас он точно был на моей стороне.

Мы дошли до большой палатки, где уже собрались все офицеры 6-го эскадрона во главе с ротмистром Козловым, и Немец первым же делом напомнил, что готов поручиться за мои слова головой.

— Головой не надо, — Козлов смерил меня тяжелым взглядом и попросил еще раз все рассказать.

Что было в лагере пленных, как взлетал, что точно видел, отдельно порасспрашивал про поручика Котлинского. По возрасту ротмистру было лет сорок, чуть старше меня. Но массивнее, и взгляд тяжелее. Как успел по пути рассказать Немец, потомственный дворянин из-под Полтавы, закончил кадетский корпус с отличием, попал на Русско-японскую. Был ранен, следующие чины получил уже за выслугу лет, но… Тот первый опыт был им осмыслен, и теперь, прежде чем рисковать вверенными ему людьми, Козлов вопреки своей фамилии собирался сначала всех выслушать и все обдумать.

Рокоссовский, приглашенный на совещание как тот, кто меня задержал, был строго за разведку. Сейчас, зная, кто это, я постарался повнимательнее его рассмотреть. Молодой, щеки толстые, уши большие, волосы вихрами — увидишь и не поверишь, что такой станет целым маршалом. Его начальник, вахмистр Щекин, почти полная его противоположность — в возрасте, худой, жилистый — был против и настаивал, что нужно сначала получить указания из штаба. Остальные офицеры сомневались и…

— Жалко Илью Карповича, — неожиданно Козлов заговорил не о деле, а о Котлинском. — Я знал его брата, тоже поручик, служил в Осовце. 6-го числа немцы пустили в наши окопы ядовитый газ, но поручик несмотря на страшную боль и неизвестность не растерялся, поднял солдат и отбил штурм. Газеты назвали это «атакой мертвецов» — так страшно выглядели люди после того газа. А еще потому что очень многие из них потом так и не оправились. Если встретите поручика Котлинского раньше меня, передайте ему мои соболезнования.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и я неожиданно понял, что мне снова повезло. Меня услышали, мне поверили, но не из-за важности информации, не из-за убедительности моих слов, даже не из-за поручительства и острого языка Немца, а просто по знакомству. Потому что я знал человека, которого сам Козлов уважал, и это неожиданно оказалось важнее всего остального.

— Хорошо продал себя и историю, — Немец стукнул меня по плечу, когда мы вышли на свежий воздух.

Вечерело. Рядом с палаткой крутился чернявый корреспондент какой-то местной газеты. Из богатых, у него даже свой фотоаппарат нашелся, и Немец тут же заказал для нас по паре фотографий. Одну свою, другую совместную.

— Повезло, — непонятно сказал он в ответ на какие-то свои мысли.

— Повезло, — согласился я, думая про то, как завершилось наше дело с немецким наступлением.

— Предлагаю за везение и выпить, — Немец вернулся к своей любимой теме.

Возможно, мне и самому хотелось бы в этот момент расслабиться, но тут мимо нас проехало отделение Рокоссовского. Погоны перевернуты — в лагере они ходили с алыми, цвета полка, а теперь поставили наружу незаметной серо-зеленой изнанкой. Лица серьезные, как будто чем-то намазаны, чтобы не блестели. Маскировка? Я пригляделся и заметил еще несколько характерных изменений. Кокарды сняты, рукояти шашек перевязаны, а на укороченные мосинки надеты штыки. Явно стрелять и шуметь они не собираются, и в случае чего, несмотря на риск, будут работать прежде всего сталью.

— Удачи, — я не удержался и помахал рукой.

Драгуны не ответили, но… На лице ехавшего впереди всех Рокоссовского мелькнула еле заметная улыбка, и он перекрестился. После такого напиваться с Немцем совершенно не хотелось, и я, сославшись на усталость, просто отправился спать. Думал, придется искать, где прикорнуть, но армия — это дисциплина. Стоило мне отойти от поручика, как меня перехватил денщик, посланный Козловым. Пожилой мужчина с детскими ямочками на щеках и бегающими глазами показал мне место в общей палатке и даже выделил почти целый матрас, который вызвал немало завистливых взглядов других нижних чинов.

Я решил, что завтра обязательно с этим разберусь, но теперь… И мозг, и тело сошлись в том, что на сегодня нам, пожалуй, хватит. И стоило голове коснуться подложенной под ухо куртки, как я провалился в сон. Мне почему-то снилось то самое болото, куда рухнула «Цессна», и огромная черная тень, которая поднималась из него и нависала над всем миром. Я пытался бежать, пытался бороться, но она словно питалась этими моими попытками и росла, росла, росла…

Я проснулся, когда вокруг еще стояла непроглядная темнота и было слышно разве что шелест деревьев да дыхание соседей по палатке. Можно было заснуть дальше, кошмар уже начал забываться, но… Я почувствовал, что восстановил силы, и раз скоро новый день, то, пожалуй, стоило к нему подготовиться. Вот чему я точно научился за годы подготовки к поступлению, так это нагружать мозги, поэтому и теперь — прикрыл глаза, представил себя в старом зеленом кресле в дедовском кабинете, запах свежей стружки от вырезанных им самим шахмат и… Начал прокручивать воспоминания о прочитанных книгах. Новые самолеты, старые, совсем уже древние — мне нужны были именно они.

Руки словно коснулись настоящей пыльной обложки, и мысли, еще недавно нервные и суетливые, начали течь плавно, спокойно, а разрозненные факты и полузабытые истории — обрастать деталями. Какие были самолеты в это время, что могли — каждую мелочь, каждую деталь, которая поможет мне выжить и найти свое место. Какие были модели, какие двигатели, кто и когда доминировал в небе… Представлять, вспоминать хоть что-то, а потом за эту ниточку вытягивать весь образ целиком.

Неожиданно мое внимание привлекли нарушившие тишину топот копыт и крики. Наверно, Рокоссовский вернулся, а значит, и мне пора подниматься. Я тряхнул головой, пытаясь избавиться от навалившейся головной боли — вчерашние удары все-таки сказались — откинул полог палатки и… Оказался в аду! Вокруг ржали лошади, бегали люди, а мимо тащили замотанного бинтами раненого. Или, учитывая, что его даже не старались беречь, труп.

Еще один. В мыслях тут же появился привычный рабочий холодок.

— Что случилось? — я узнал в одном из носильщиков солдата, что днем пытался крутить меня после посадки.

— Ты? — он тоже узнал меня и поморщился.

— Что случилось? — повторил я.

— Налетели на германца неудачно. Трое убитых, ефрейтора ранили. Серьезно, — солдат сжимал и разжимал пальцы на рукояти носилок, словно раздумывая, врезать мне или нет.

А меня все-таки накрыло. Из-за меня Рокоссовский отправился в этой рейд, из-за меня словил лишнюю пулю и из-за меня у СССР в 40-х не будет одного из лучших маршалов. Как там болтал Немец? Я спас сотни тысяч жизней? Так вот похоже, что наоборот, и теперь из-за меня могут погибнуть миллионы. Вот же зараза!

— Выживет. Он просто должен выжить, — я безумно хотел верить в то, что говорил.

— Наш доктор в таких операциях не силен. Говорит, что даже пробовать не будет, надо везти в центральный… А сколько займет дорога? Не доживет Константин Константинович, и придется его, как Мишку…

Солдат кивнул на лежащий на носилках труп. Я снова взял себя в руки.

Не доживет, если везти… А если лететь? Мне самому ужасно не нравилась пришедшая в голову идея, особенно в свете того, что я успел вспомнить про местные воздушные реалии, но… Если я узнаю, что за самолет у врага, прикину его сильные и слабые стороны, то разве так уж и сложно будет придумать, как все это обойти? Я знаю, а значит, и могу то, что не под силу никому в этом времени.

Я справлюсь!

Надо просто решиться. Черт, Ваня, разве ты не обещал сам себе, что все изменишь?

— Ведите меня к ротмистру Козлову! — то ли попросил, то ли приказал я.