8 сентября к члену Петербургского комитета Е. П. Ростковскому явилась дама под вуалью и вручила ему следующее письмо.

Товарищи! Партии грозит погром. Ее предают два серьезных шпиона. Один из них бывший ссыльный, некий Т., весной лишь вернулся, кажется, из Иркутска, втерся в полное доверие к Тютчеву, провалил дело Иваницкой, Барыкова; указал кроме того Фрейфельда, Николаева, Фейта, Старынковича, Лионовича, Сухомлина, много других, беглую каторжанку Акимову, за которой потом следили в Одессе, на Кавказе, в Нижнем, Москве, Питере (скоро, наверное, возьмут); другой шпион недавно прибыл из-за границы, какой-то инженер Азиев, еврей, называется и Валуйский; этот шпион выдал съезд, происходивший в Нижнем, покушение на тамошнего губернатора, Коноплянникову в Москве (мастерская), Веденяпина (привез динамит), Ломова в Самаре (военный), нелегального Чередина в Киеве (укрывается у Ракитниковых в Саратове)… Много жертв намечено предателями, Вы их обоих должны знать. Поэтому обращаемся к вам. Как честный человек и революционер, исполните (но пунктуально, надо помнить, что не все шпионы известны и что многого мы еще не знаем) следующее: письмо это немедленно уничтожьте, не делайте из него копии и выписок. О получении его никому не говорите, а усвойте основательно содержание его и посвятите в эту тайну, придумав объяснение того, как ее узнали, только: или Брешковскую или Потапова (доктор в Москве) или Майнова (там же) или Прибызева, если он уедет из Питера, где около его трутся тоже какие-то шпионы. Переговорите с кем-нибудь из них лично (письменных сношений по этому делу не должно быть совсем), пусть тот действует уж от себя, не называя вас и не говоря, что сведения эти получены из Питера. Надо, не разглашая секрета, поспешить распорядиться. Все, о ком знают предатели, пусть будут настороже, а также и те, кто с ними близки по делу. Нелегальные должны постараться избавиться от слежки и не показываться в места, где они раньше бывали. Технику следует переменить сейчас же, поручив ее новым людям[167].

Ростковский не знал, что и подумать. Вечером к нему пришел видный эсер, которого он знал как «Ивана Николаевича».

Ростковский, вопреки просьбе автора письма, дал Ивану Николаевичу прочитать его.

Ростковский спросил товарища по партии, знает ли он, кем могут быть упомянутые в письме люди.

– Да, – ответил Иван Николаевич – Т. – это Татаров, а инженер Азиев – это я. Моя фамилия Азеф.

И, как пишет со слов Ростковского Николаевский, «выбросил окурок и ушел».

Прежде чем перейти к дальнейшему – сразу назовем автора письма.

Леонид Петрович Меньщиков – один из тех «многократных перебежчиков», о которых мы упоминали в самом начале книги.

Итак: ровесник Азефа. Из мещан. Учился в Строгановском художественном училище. Создал революционный кружок, раскрытый молодым Зубатовым. При обыске найдено два револьвера, кинжал, несколько брошюр и типографское оборудование. А на дворе 1887 год, и власти не шутят.

Меньщиков согласился сотрудничать с полицией. Впоследствии он придумал (для себя в основном) красивую легенду о том, что он, вдохновленный образом Николая Клеточникова, решил «проникнуть в лагерь врага», чтобы узнать и выдать его тайны. Это, конечно, ерунда. Клеточников, убежденный и стойкий революционер, внедрившийся в полицию по заданию «Народной Воли», с первого до последнего дня работал для своей организации. А Меньщиков восемнадцать лет истово служил полицейскому делу. Сексотом он не был: его с первого дня взяли в гласный штат. Сначала была физически тяжелая и плохо оплачиваемая работа филера, потом – «письменные занятия» в канцелярии, должность околоточного надзирателя, первый чин в двадцать семь лет, и дальше – вверх по служебной лестнице. Помощник начальника Московского охранного отделения, Меньщиков переехал в Петербург вместе с Зубатовым. В Департаменте полиции он занимал, правда, сравнительно скромную должность старшего помощника делопроизводителя, зато – столица. И, конечно, награды: золотые запонки, бриллиантовый перстень, орден Св. Анны 3-й степени, Св. Станислава 2-й степени… Чин коллежского асессора Меньщиков получил в 1906 году, уже предав полицию.

Письмо свое Меньщиков написал намеренно с ошибками, с опечатками. По правдоподобной версии Ж. Лонге и Г. Зильбера – «надеялся таким образом внушить мысль, что тайна исходила от какого-нибудь мелкого служащего». Дама под вуалью – это была его сестра.

Ну вот и все пока о Меньщикове. Что наш герой? Что делал он после разговора с Ростковским?

Прежде всего – отправился к Рачковскому. На сей раз Петру Ивановичу пришлось выдержать очень неприятный разговор. Ему ничего не оставалось, кроме как похвалить самообладание Евгения Филипповича (в личном общении с полицейским начальством использовалось это, «житейское», имя-отчество) и пообещать найти предателя. Потому что – как требовать верности от агентов, если под носом происходит такое?

А затем… Затем Азеф срочно отправился за границу, чтобы обсудить произошедшее с товарищами по партии. Письмо было предварительно переслано им по тайным каналам.

Чернов, Гоц, добравшийся в Женеву нелегально, через Аландские острова Савинков – все сошлись на том, что письмо имеет «полицейское происхождение». Список проваленных дел был точен. (При этом «атрибуция» хромала. Мы знаем, к примеру, что нижегородский съезд выдал не Азеф, а Татаров. С потолка взято и имя «Валуйский» – никогда Азеф так не назывался.) Указания именно на Азефа и Татарова были бесспорны.

Поверили этим указаниям? Нет. Но то, что в партии есть «провокатор» («крот», сказали бы в другое время и в другой среде), казалось почти несомненным. Да, слишком много провалов подряд. Конечно, полиция могла намеренно повести по ложному следу…

У постели Гоца собрались руководители партии. Парализованный вождь предложил обсудить кандидатуры всех и каждого. Начиная с него, с Михаила Рафаиловича Гоца. Не может ли быть предателем он? А, скажем, Чернов?

Перебрали всех – нет, ни на кого не падало подозрение. Но и обвинения в адрес Азефа казались нелепыми. Организатор «дела на Плеве», куратор «дела на Сергея» – агент полиции? Смешно. Да и от кого руководству партии стало известно о письме, полученном Ростковским? От самого «Азиева»!

Только Тютчев, по собственным словам, «настаивал на том, что все-таки следует на это обратить внимание… что нужно предложить Ивану Николаевичу… как он и сам в начале хотел, отстраниться на некоторое время от дел, и что необходимо провести какое-нибудь исследование, послать человека в Россию разузнать, если возможно, прежде всего, источник происхождения этого письма». Его не поддержали.

А вот за Татарова взялись всерьез.

Он сам подставился – и глупейшим образом.

Татаров затеял легальное издание в России сборника статей из «Революционной России». Вероятно, он хотел таким образом укрепить свое положение в партии. А может быть, действовал по заданию Рачковского.

В объявлении этом были перечислены имена Гоца, Шишко, Чернова, Минора, Баха и других видных социалистов-революционеров. Такое перечисление имен могло только повредить делу: оно обращало на себя внимание читателей и цензуры[168].

Но беда была не только в этом. Издание было дорогим, Татаров за считанные недели потратил на него 5000 рублей – огромные по тем временам средства.

Возник вопрос об их происхождении.

Татаров сказал, что 15 тысяч рублей дал ему взаймы председатель Всероссийского учительского союза Владимир Чарнолусский.

Татаров собирался ехать в Россию, устроил обед товарищам. После обеда Чернов и Савинков подошли к нему попросили его остаться еще на день в Женеве для партийного разбирательства.

Члену ЦК устроили форменный допрос с пристрастием. Его спрашивали про деньги. В конце концов Татаров признался, что солгал, сказал, что деньги дал ему отец. Спрашивали о том, в какой гостинице Татаров остановился в Женеве. Он запутался в показаниях, наконец сказал, что живет с женщиной и не хочет ее компрометировать. Спрашивали о знакомстве с Кутайсовыми – он опять путался.

Комиссию возглавлял Алексей Николаевич Бах (до крещения Абрам Липманович Бак), старый народоволец, в эмиграции занимавшийся в основном наукой (биохимией – он закончил свою долгую жизнь действительным членом АН СССР), но в 1905 вступивший в партию эсеров. Он напомнил Татарову о судьбе Дегаева, о возможности «реабилитироваться» и спасти свою жизнь тем же способом, каким это сделал знаменитый провокатор 1880‐х годов.

Татаров настаивал на своей невиновности.

Допрос продолжался еще несколько дней. Выяснилось еще, что Татаров: 1) узнал от А. В. Якимовой в Минске, что в Нижнем Новгороде летом 1905 г. предполагался съезд членов боевой организации; 2) знал петербургский адрес Волошенко-Ивановской перед арестом 17 марта; 3) имел свидание с Новомейским и бывшим членом «Народной Воли» Фриденсоном перед арестом Новомейского; 4) виделся с Рутенбергом перед арестом его в Петербурге (июнь 1905 г.) и много других подробностей.

Все эти подробности были лишены в наших глазах большого значения. Общий характер допроса был тот же: Татаров был постоянно уличаем во лжи[169].

В итоге было решено «устранить Татарова от всех партийных учреждений и комитетов, дело же расследованием продолжать».

Татаров уехал в Россию.

Азеф мог вздохнуть спокойно: ретивый параллельный агент Охранки в ПСР был выведен из игры.