Трагическая сущность высокой дуэли отнюдь не сводилась к незаконности самосуда и противопоставлении своей гордыни, своей индивидуальной воли государственным установлениям.

Один из крупнейших религиозных русских мыслителей-моралистов Семен Франк в работе «Духовные основы общества», не касаясь проблемы дуэли, тем не менее посвятил принципиально схожей проблематике главу «Основной дуализм общественной жизни». Он писал:

«Это тот загадочный, составляющий постоянную трудность для всех теоретиков права факт, что момент „должного“, начало, нормирующее общественные отношения и идеально их определяющее, существует в двух формах: в форме права и в форме нравственности. Как объяснить тот странный факт, что человеческое поведение, человеческая воля и отношения между людьми подчинены не одному, а двум разным законодательствам, которые по своему содержанию в значительной мере расходятся между собой, что ведет к бесчисленным трагическим конфликтам в человеческой жизни?»[3]

И далее, объясняя причины этой роковой двойственности, Франк с горечью констатировал:

«Холодный и жестокий мир права, с присущим ему узаконением эгоизма и грубым принуждением, резко противоречит началам свободы и любви, образующим основу нравственной жизни»[4].

О принципиальной двойственности дуэльной ситуации писал и Юрий Михайлович Лотман в лучшем из лапидарных анализов истории русской дуэли, включенном в комментарий к «Евгению Онегину»:

«Русский дворянин XVIII – начала XIX века жил и действовал под влиянием двух противоположных регуляторов общественного поведения. Как верноподданный, слуга государства, он подчинялся приказу. Психологическим стимулом был страх перед карой, настигающей ослушника. Как дворянин, человек сословия, которое было одновременно и социально господствующей корпорацией и культурной элитой, он подчинялся законам чести. 〈…〉 Идеал, который создает себе дворянская культура, подразумевает полное изгнание страха и утверждение чести как основного законодателя поведения»[5].

Лотман безусловно прав. Он блестяще на нескольких страницах представил «социально-корпоративный» аспект проблемы. Но мы имеем смелость предположить, что этим аспектом дуэльная проблематика в России не исчерпывалась. Дуэльная идеология, разумеется, была порождена социально-корпоративными представлениями дворянства, выработавшими в послепетровский период трудноопределимое, но мощно воздействовавшее понятие чести. Однако в идеальных случаях, в эталонных ситуациях высокой дуэли, которые и составляют суть явления, человек чести вырывался за пределы представлений сословного быта и оказывался в сфере чистой экзистенции – свободного самоосуществления. Недаром основатели экзистенциализма связывали состояние свободы с предельными ситуациями, к которым с неизбежностью относится дуэль.

Лотман настаивает на определяющем ритуальном принципе в дуэльной практике:

«Дуэль, с ее строгим ритуалом, представляющим целостное театрализованное действо – жертвоприношение ради чести, обладает строгим сценарием. Как всякий жесткий ритуал, она лишает участников индивидуальной воли»[6].

Но само решение выйти на поединок – в ситуации высокой дуэли – было мощным проявлением именно индивидуальной воли, а поведение у барьера оказывалось делом техническим.

Рассматривая историю русской дуэли, мы столкнемся с этими нечастыми, но фундаментальными по смыслу ситуациями, вершинными проявлениями дуэльной практики.

В частности, Пушкин и Лермонтов были фактически инициаторами своих последних дуэлей. Формально вызвал Пушкина Дантес, а Лермонтова – Мартынов. Но оба поэта заставили своих противников пойти на этот шаг.

Для того чтобы приблизиться к пониманию роли дуэли в жизни русского дворянства, в его мировидении, необходимо конкретизировать и практику русской дуэли.

Если возвратиться к чрезвычайно важному для нас тексту Франка, то здесь ключевое понятие – «свобода». Причем свобода не в узко политическом смысле, а скорее свобода определять свое место в несовершенном мире, свобода радикально – смертельно – отторгать от себя пошлость враждебного мира.

Недаром мы употребили в начале выражение – «высокая дуэль».

Пространство русской дуэли было пестрым и многообразным – от вздорных пустяков, приводивших к кровавым развязкам, до поединков, в которых решались экзистенциальные проблемы высшего уровня.

Классическими примерами высокой дуэли были последние поединки Пушкина и Лермонтова, где сквозь назойливую бытовую шелуху грозно мерцал истинный их смысл – смертельная свобода противостояния мировой пошлости.

Этот экзистенциальный смысл высокой русской дуэли – наиболее сложный и загадочный аспект явления, фатально связанный с понятием свободы вне ее банального геополитического смысла.

Глубокий и строгий мыслитель, обладавший редкой способностью абстрагироваться в процессе анализа проблем от политического и общественного быта, Георгий Петрович Федотов писал:

«Никогда, ни на одно мгновение своей жизни Пушкин не может отречься ни от свободы, ни от творчества. 〈…〉 Приступая сразу к свободе, не будем сразу ограничивать ее политическими рамками. 〈…〉 „Свобода, вольность, воля“… особенно „свободный, вольный“… нет слов, которые чаще бросались бы в глаза при чтении Пушкина. 〈…〉 Осознаем ли мы вполне смысл таких строк?

Чувствуем ли мы всю странность этого образа:

издевающегося над всеми законами астрономии?»[7]

Герой «Кавказского пленника» у Пушкина, можно сказать, профессиональный дуэлянт:

И однако же – что было главным для этого «невольника беспощадной чести» – судя по всему – бретера?

«Бросок на Кавказ» пушкинского героя – погоня за «веселым призраком свободы». «Призрак свободы» – любимое выражение Пушкина.

Неуловимый «призрак свободы», ради которого тем не менее стоит рискнуть жизнью, – одна из главных мотиваций высокой дуэли.

Пушкин недаром представляет нам своего героя, взыскующего свободы, человеком поединка, хотя сюжет этого, на первый взгляд, вовсе не требует. Но жажда свободы и дуэльная практика были для него принципиально связаны между собой. И то, что дуэлянт, отыскивающий свободу у барьера, а затем «летящий» в поисках ее на Кавказ, оказывается в жесточайшей неволе, неволе унизительной, подавляющей личность и исключающей возможность защиты своего достоинства, – резко усиливает драматизм поэмы.

Русский дворянский авангард, чьи представители иногда выходили к барьеру, казалось бы, без сколько-нибудь серьезного мотива – мы с этим столкнемся, – пытался таким образом взломать устоявшееся самопредставление и характер своих отношений с миром, а не с тем или иным противником.

Декабрист Андрей Розен вспоминал, как великий князь Николай Павлович, узнав о дуэльной ситуации в лейб-гвардии Финляндском полку, декларировал перед строем: «Господа офицеры, займитесь службою, а не философией; я философов терпеть не могу, я всех философов в чахотку вгоню!» Отнюдь не будучи знатоком философии, будущий император если и не осознал, то почуял подспудную связь дуэльной практики с философическим осмыслением жизни. И был прав.

В знаменитом пятом томе «Философской энциклопедии», в статье «Экзистенциализм», в концентрированном виде дано очень важное для нас соображение Мартина Хайдеггера:

«Выбор своего Я предполагает… необходимость поставить себя перед последней возможностью своего бытия – смертью. Тем самым человек освобождается от власти сущего, то есть предметного и социального мира, и оказывается перед лицом бытия…»

Эта усеченная и извлеченная из контекста цитата, конечно же, не дает представления о всей сложности философской конструкции Хайдеггера, посвященной проблеме свободы. Свобода нерасторжимо связана с восприятием себя личностью. В несвободном мире это рождает мучительные психологические конфликты. «Свобода! Он одной тебя / Еще искал в пустынном мире». Это утверждение себя как личность через предельное приближение к последней черте – смерти, – иногда, как мы увидим, принимало в практике высокой русской дуэли весьма парадоксальные формы.

Разумеется, герои нашей книги не имели и не могли иметь представления ни об экзистенциализме как системе представлений, ни о Хайдеггере, но проблемы они решали те же, по-иному оформляя их в своем сознании.

Для теоретиков экзистенциализма свобода – «тяжкое бремя, которое должен нести человек, поскольку он личность. Он может отказаться от своей свободы, перестать быть собой, стать „как все“, но только ценой отказа от себя как личности»[8].

Когда мы думаем о дуэльной практике Пушкина, мы должны помнить эту максиму, сформулированную через столетие.

Проблема дуэли-свободы теснейшим образом связана с проблемой смерти, над которой напряженно размышляли Пушкин, Баратынский, Лермонтов. Двое из них сделали «выбор своего Я», встав на черту, с которой открывается пространство бытия.

Примеры высокой русской дуэли в книге погружены в многообразную и пеструю стихию русской дуэльной практики XVIII–XIX веков. Высокая дуэль вырастала из этой стихии, процесс ее возникновения был своего рода кристаллизацией этой стихии, и, несмотря на то что в нашем повествовании она занимает достаточно скромное место, именно она является смысловым центром повествования.