Я шел по дороге, и рухнул я в грязь.

Я палец поранил, и кровь полилась.

Все еще здесь?

Каким-то образом Рей Гаррати дожил до девяти часов утра.

Он достал флягу, прогнулся, насколько мог, и окатил себя водой. Потеплело пока лишь настолько, что при дыхании пар не шел изо рта, поэтому вода оставалась ледяной и частично смыла непроходящую сонливость.

Он оглядел своих товарищей по Прогулке. Черная, как и шевелюра, щетина на щеках Макврайса отросла настолько, что ее уже можно было назвать бородой. Колли Паркер заметно осунулся, но держался бодрее, чем прежде. Бейкер казался эфирной тенью. Лицо Скрамма уже не так пылало, зато он постоянно кашлял. Его глубокий, чрезвычайно громкий кашель напомнил Гаррати о том, как сам он в пять лет болел воспалением легких.

Ночь запомнилась сонной чередой названий на висящих над дорогой указателях. Визи. Бангор. Хермон. Хэмпден. Уинтерпорт. За ночь солдаты убили всего двоих, и Гаррати начинал думать, что Паркер был прав, когда сравнивал Идущих с крекерами.

Начинался новый солнечный день. На дороге образовались новые группы. Идущие отпускали шутки насчет бород, но не насчет ног… только не насчет ног. Ночью Гаррати чувствовал, как лопаются пузыри на правой пятке, но толстый носок отчасти защищал открытую рану. Они только что прошли мимо указателя, гласившего: ОГАСТА 48. ПОРТЛЕНД 117.

– Дальше, чем ты говорил, – с упреком сказал ему Пирсон. Пирсон выглядел ужасно изможденным; волосы его безжизненно болтались у щек.

– Я тебе не ходячая карта, – ответил Гаррати.

– Все равно… Это твой штат.

– Дурак.

– Да, наверное. – В усталом голосе Пирсона не было злости. – Послушай, я бы не пошел снова даже через сто тысяч лет.

– До этого еще надо дожить.

– Да. – Голос Пирсона упал. – Про себя я уже все решил. Если я так устану, что не смогу идти дальше, я побегу вбок и смешаюсь с толпой. Они не решатся стрелять. Может, смогу убежать.

– Это все равно что на стенку наткнуться, – возразил Гаррати. – Люди вытолкнут тебя обратно на дорогу, чтобы посмотреть на твою кровь. Ты что, не помнишь Перси?

– Перси действовал не думая. Просто пытался уйти в лес. Ну да, из Перси они вышибли мозги. – Пирсон с любопытством посмотрел на Гаррати. – А ты устал, Рей?

– Хрен тебе, нет. – Гаррати шутливо взмахнул руками, как крыльями. – Я парю над землей, разве не видно?

– Мне неважно, – признался Пирсон и облизал губы. – Даже соображаю нормально с трудом. А в ноги как будто воткнули по гарпуну.

За их спинами появился Макврайс.

– Скрамм умирает, – мрачно сказал он.

Гаррати и Пирсон одновременно хмыкнули.

– Воспаление легких, – добавил Макврайс.

Гаррати кивнул:

– Этого я и боялся.

– Хрипы в легких слышны за пять футов, как будто в них Гольфстрим течет. Если сегодня опять будет жарко, он просто сгорит.

– Бедный наш бык, – сказал Пирсон с неосознанным, но явным облегчением. – Мне казалось, он может продержаться дольше всех. И он женат. Что делать его жене?

– А что онаможетсделать? – отозвался Гаррати.

Они шли на некотором расстоянии от толпы зрителей, уже не замечая тянущихся к ним рук; легко научиться соблюдать дистанцию после того, как тебя раз-другой коснутся чьи-нибудь пальцы. Маленький мальчик ныл, что хочет домой.

– Я поговорил со всеми, – сказал Макврайс. – Ну, почти со всеми. Я считаю, победитель должен будет что-то для нее сделать.

– Например? – спросил Гаррати.

– Об этом победитель договорится с женой Скрамма. А если он окажется сволочью и не исполнит долга, мы все вернемся и не дадим ему покоя.

– Согласен, – сказал Пирсон. – А что мы теряем?

– Рей?

– Да. Конечно. Ты говорил с Гэри Барковичем?

– С этой гнидой? Да он родной матери искусственное дыхание не сделает, если она захлебнется.

– Я с ним поговорю, – заявил Гаррати.

– Ничего не получится.

– Все равно. Я иду к нему.

– Рей, поговорил бы ты еще со Стеббинсом. По-моему, он только с тобой и разговаривает.

Гаррати фыркнул:

– Заранее знаю, что он мне скажет.

– Он скажет – нет?

– Он скажет – зачем. А я не найду ответа.

– Тогда ну его.

– Нельзя. – Гаррати уже взял курс на щуплую, оседающую фигурку Барковича. – Он единственный, кто до сих пор верит в свою победу.

Баркович дремал. Глаза его были полузакрыты. Легкий пушок, покрывавший оливковые щеки, делал его похожим на очень старого плюшевого мишку, с которым плохо обращается хозяин. Свою желтую шляпу он или потерял, или выбросил.

– Баркович!

Баркович резко проснулся:

– Что такое? Кто здесь? Гаррати?

– Да. Послушай, Скрамм умирает.

– Кто? Ах да. Тот безмозглый. Тем лучше для него.

– У него воспаление легких. Может быть, он до полудня не продержится.

Баркович медленно повернул голову, и его коричневые блестящие пуговичные глазки глянули на Гаррати. Да, в это утро он был поразительно похож на изодранного игрушечного медвежонка.

– Дай-ка посмотреть на твое серьезное лицо, Гаррати. Тебе-то что за дело?

– Он женат – на случай, если ты не знал.

Баркович раскрыл глаза так, что они, казалось, могут выпасть из глазниц.

– Женат? ЖЕНАТ? ТЫ МНЕ ГОВОРИШЬ, ЧТО ЭТОТ ТУПОГОЛОВЫЙ…

– Заткнись, сука! Он услышит!

– Чихал я на него с высо-окой колокольни! Он ненормальный! – Баркович яростно посмотрел на Скрамма.– ТЫ СООБРАЖАЛ, ЧТО ДЕЛАЕШЬ, ТУПИЦА, В БИРЮЛЬКИ ТЫ ИГРАЛ, ЧТО ЛИ? – орал он во всю мощь своих легких. Скрамм посмотрел на Барковича мутными глазами, потом неохотно поднял руку и помахал. Он явно принял Барковича за зрителя. Абрахам, идущий рядом со Скраммом, показал Барковичу средний палец. Баркович ответил ему тем же жестом, вновь повернулся к Гаррати и неожиданно улыбнулся.

– О Господи, – сказал он. – Да у тебя, Гаррати, все на лице написано. Ты собираешь милостыню для женушки умирающего, я угадал? Очень мило с твоей стороны.

– Так на тебя не рассчитывать? – жестко спросил Гаррати. – Что ж, ладно.

Он пошел прочь.

Уголки рта Барковича дрогнули. Он удержал Гаррати за рукав:

– Погоди, погоди. Я, кажется, не сказал «нет»? Ты слышал, как я сказал «нет»?

– Нет…

– Правильно, потому что я не говорил. – На лице Барковича опять появилась улыбка, но на этот раз в ней сквозило отчаяние. И в ней не было ничего сволочного. – Послушай, я с вами повел себя не так, как надо. Я не хотел. Черт, если бы ты меня узнал, ты бы понял, что я неплохой парень, которого просто вечно заносит. Дома за мной тоже не ходили толпами друзья. Я имею в виду школу. Честное слово, не знаю почему. Я неплохой парень, такой же, как и все, но меня вечно заносит. В такой Прогулке нужно иметь пару друзей. В одиночестве нет ничего хорошего, ты согласен?Боже мой, Гаррати, ты же сам знаешь. Этот Рэнк. Гаррати, он первый начал. Он хотел поджарить мне задницу. Мне все хотят поджарить задницу. В школе я вел список парней, которым хотелось поджарить мне задницу. Этот Рэнк. Я не хотел его убивать, у меня такого и в мыслях не было. То есть это не моя вина. Вы, ребята, видели только самый конец, вы не видели… как он жарил мне задницу… – Баркович умолк.

– Да, наверное, так, – согласился Гаррати, чувствуя себя лицемером. Баркович может переписывать историю для себя лично, но сам Гаррати слишком ясно помнил эпизод с Рэнком. – Ладно, так что же ты решил? Продолжаем разговор?

– Конечно, конечно. – Баркович судорожно вцепился в рукав Гаррати и тянул его на себя, как шнур аварийного выхода в автобусе. – Я позабочусь, чтобы она как сыр в масле каталась до конца своих дней. Я только хотел тебе сказать… чтобы ты знал… Человеку нужны друзья… много друзей, понимаешь? Если приходится умирать, кому же приятно умирать среди тех, кто тебя ненавидит? Вот так я думаю. Я… я…

– Да, конечно. – Гаррати начал трусливо замедлять шаг, чтобы отстать от Барковича; он по-прежнему ненавидел Барковича, но в то же время испытывал к нему какую-то жалость. – Большое спасибо.

Его пугало проявление чего-то человеческого в Барковиче. Почему-то это его пугало. Он не знал почему.

Он чересчур замедлил шаг, получил предупреждение и в течение десяти минут медленно отставал, чтобы оказаться рядом с бредущим в арьергарде Стеббинсом.

– Рей Гаррати, – сказал Стеббинс. – Поздравляю с третьим мая, Гаррати.

Гаррати осторожно кивнул:

– Взаимно.

– Вот, пересчитывал пальцы на ногах, – светским тоном сообщил Стеббинс. – Замечательные они друзья, потому что всегда вместе. А ты о чем думаешь?

Гаррати во второй раз изложил ситуацию со Скраммом и его женой, а тем временем еще один получил свой билет (на его потертой джинсовой куртке было вышито: АНГЕЛ АДА НА КОЛЕСАХ), и из-за этого речь Гаррати сразу показалась тривиальной и бессмысленной. Закончив говорить, он стал напряженно ждать. Как станет анализировать эту идею Стеббинс?

– Почему бы и нет, – дружелюбно сказал Стеббинс, взглянул на Гаррати и улыбнулся. Гаррати заметил, что усталость оставляет свои следы даже на Стеббинсе.

– Говоришь так, как будто ничего не теряешь, – заметил он.

– Верно, – весело согласился Стеббинс. – Да на самом деле нам всем нечего терять. Поэтому и отдавать легче.

Гаррати мрачно посмотрел на Стеббинса. Очень уж много правды в его словах. Грош цена их благородству в отношении Скрамма.

– Гаррати, старик, пойми меня правильно. Я, может быть, немного циник, но я не злой. Если бы, сдержав обещание, я мог заставить Скрамма сойти быстрее, я бы так и сделал. Но я не могу. Гаррати, я не знаю наверняка, но не сомневаюсь, что в каждой Долгой Прогулке находится такая же овечка, как Скрамм, и ребята делают в отношении ее подобный жест, и я готов спорить, что происходит это именно на этом этапе Прогулки, когда начинают уплывать старая реальность и старые понятия о бренности. В старое время, до Перемен и до Взводов, когда еще были миллионеры, так вот, в старое время миллионеры основывали благотворительные фонды, строили библиотеки и делали тому подобную благостную ерунду. Всякому охота защититься от идеи бренности. Кто-то обманывает себя тем, что будто бы остается жить в детях. А эти сбившиеся с пути пацаны, – Стеббинс обвел жестом костлявой руки всех участников Прогулки и засмеялся, но Гаррати услышал в его голосе грусть, – не смогут иметь даже внебрачных детей. – Он подмигнул Гаррати. – Я тебя шокирую?

– Меня… Наверное, нет.

– В этой разношерстной шайке выделяешься только ты, Гаррати, и твой друг Макврайс. Не понимаю, как вы оба здесь оказались. Но готов спорить, что причины лежат глубже, чем вы думаете. Вчера, по-моему, ты принял меня всерьез? Насчет Олсона?

– Вроде бы так, – медленно проговорил Гаррати.

Стеббинс радостно рассмеялся:

– А ты легковерен, Рей. У Олсона не было тайн.

– Вчера я не думал, что ты меня разыгрываешь.

– О, что ты. Именно этим я и занимался.

Гаррати напряженно улыбнулся:

– Знаешь, что я подумал? Я подумал, что вчера у тебя было озарение, а теперь ты хочешь это скрыть. Возможно, это озарение тебя напугало.

Взгляд Стеббинса помрачнел.

– Думай как хочешь, Гаррати. Это твои похороны. А что, если ты сейчас исчезнешь? Обещание ты получил.

– Может, ты хочешь избежать озарений. Наверное, это твои проблемы. Тебе хочется думать, что тебя надули. Но не исключено, что с тобой играли по-честному.

– Уходи.

– Давай, признай это.

– Ничего я не признаю, кроме твоей полной глупости. Иди вперед и говори себе, что с тобой играют по-честному. – Щеки Стеббинса чуть порозовели. – Любая игра кажется честной, когда всех участников надули в самом начале.

– Ты весь взмок, – сказал Гаррати, но в его голосе уже не чувствовалось уверенности. Стеббинс коротко улыбнулся и опустил взгляд на дорогу.

Спуск закончился, и тут же начался долгий подъем. Гаррати чувствовал, как на коже выступил пот, когда он ускорил шаг, стараясь догнать Макврайса, Пирсона, Абрахама, Бейкера и Скрамма, которые собрались в плотную группу – точнее, собрались вокруг Скрамма. Они теперь были похожи на обеспокоенных секундантов, обступивших потрясенного сильным ударом боксера.

– Как он? – спросил Гаррати.

– Почему спрашиваешь их? – сердито спросил Скрамм. Его голос, прежде хриплый, теперь упал до шепота. Лихорадка прекратилась, лицо сделалось бледным и восковым.

– Хорошо, спрашиваю тебя.

– А-а, не так плохо, – сказал Скрамм и закашлялся. Его булькающий, дребезжащий кашель как будто доносился из-под воды. – Я не так уж плох. Ребята, то, что вы делаете для Кэти, здорово. Мужчина, конечно, сам должен о своих заботиться, но мне, как видно, не до гордости. При том, что сейчас со мной происходит.

– Не разговаривай много, – посоветовал ему Пирсон, – а то выдохнешься.

– Да какая разница? Сейчас или потом – какая разница? – Скрамм стеклянными глазами оглядел товарищей, потом медленно покачал головой: – Ну почему я должен был заболеть? Я хорошо шел, честное слово. Фаворит тотализатора. Мне нравится идти, даже когда я устал. Смотреть на людей, воздух вдыхать… Почему? Неужели Бог? Это Бог так со мной обошелся?

Гаррати вновь почувствовал приятное возбуждение от предчувствия чужой смерти и содрогнулся. Тут же он попытался стряхнуть это чувство. Так нечестно. Нечестно, когда умирает друг.

– Сколько времени? – неожиданно спросил Скрамм, и Гаррати с суеверным страхом вспомнил Олсона.

– Десять минут одиннадцатого, – ответил Бейкер.

– Прошли миль двести, – добавил Макврайс.

– У меня ноги не устали, – сообщил Скрамм. – А это все-таки кое-что.

С обочины донесся крик маленького мальчика. Его голос за счет пронзительности перекрывал гул толпы.

– Эй, ма! Посмотри на большого! Посмотри на оленя, ма! Ма! Смотри!

Взгляд Гаррати скользнул по толпе и остановился на мальчике, стоящем в первом ряду. На нем была майка с нарисованным на ней Рэнди-роботом. В руке он держал недоеденный сандвич с джемом. Скрамм помахал ему.

– Дети – прелесть, – сказал он. – Точно. Надеюсь, у Кэти будет мальчик. Мы оба хотели мальчика. Если девочка – тоже хорошо, но вы, ребята, понимаете… Мальчик… У него будет твоя фамилия, и он передаст ее дальше. Скрамм, конечно, не Бог весть какая фамилия. – Он рассмеялся, а Гаррати вспомнились слова Стеббинса о способах защиты от бренности.

К их группе присоединился розовощекий парень и сообщил новость. У Майка, возможно, брата Джо, одного из ребят в коже, внезапно схватило живот.

Скрамм провел ладонью по лбу и зашелся в бешеном приступе кашля, с которым, однако, быстро справился.

– Эти ребята из наших лесных краев, – сказал он. – Мы могли бы приехать вместе, если б я знал. Они индейцы хопи.

– Да, – сказал Пирсон. – Ты нам говорил.

– Разве? – удивился Скрамм. – Да не важно. Похоже, я отправлюсь в путь не один. Интересно…

На лице его появилось выражение решимости. Он ускорил шаг, потом снова слегка сбросил скорость и повернулся лицом к друзьям. Сейчас он был спокоен, умиротворен. Гаррати, сам того не желая, завороженно смотрел на него.

– Думаю, ребята, больше я вас не увижу. – В голосе Скрамма звучало достоинство – и ничего больше. – Прощайте.

Макврайс ответил первым.

– Прощай, брат, – хрипло сказал он. – Счастливого пути.

– Ну, удачи тебе, – сказал Пирсон и отвернулся.

Абрахам побледнел. Он хотел что-то сказать и не смог. Тогда он отвернулся, жуя губами.

– Не огорчайся, – сказал Бейкер. На его лице застыло торжественное выражение.

– Прощай, – проговорил Гаррати, с трудом разжимая застывшие губы. – Прощай, Скрамм, счастливого тебе пути, хорошего отдыха.

– Хорошего отдыха? – Скрамм слегка улыбнулся. – Может, настоящая Прогулка еще впереди.

Он прибавил шагу и вскоре нагнал Майка и Джо, индейцев с бесстрастными лицами, одетых в рваные кожаные куртки. Майк не позволял кишечнику задерживать себя. Он шел вперед с постоянной скоростью, прижав обе руки к животу.

Скрамм заговорил с ними.

Все наблюдали. Казалось, эти трое совещались очень долго.

– Черт, что они там задумали? – испуганно прошептал Пирсон, ни к кому не обращаясь.

Наконец совещание закончилось. Майк и Джо держались чуть позади Скрамма. Хотя шли они довольно далеко от основной группы, Гаррати слышал надсадный кашель Скрамма. Солдаты очень внимательно следили за троицей. Джо положил руку на плечо брата и с силой сжал его. Они переглянулись. Гаррати не смог прочитать каких-либо чувств на их бронзовых лицах. Затем Майк чуть ускорил шаг и поравнялся со Скраммом.

Секунду спустя Скрамм и Майк повернулись на каблуках и зашагали в сторону зрителей. Люди, чувствуя напряженность предсмертной минуты, вскрикнули и подались назад, словно боясь подхватить заразу.

Гаррати взглянул на Пирсона и увидел, что тот сжал губы.

Скрамм и Майк получили предупреждения. Дойдя до заграждения у обочины, они повернулись лицом к приближающемуся фургону. Два средних пальца одновременно указали вверх.

– Я трахал твою мамочку. Мне понравилось! – прокричал Скрамм.

Майк что-то произнес на своем языке.

Идущие испустили одобрительный крик, и Гаррати почувствовал, как у него наворачиваются слезы. Толпа молчала. Поблизости от Майка и Скрамма никого не было. Они получили по второму предупреждению, после чего сели рядом на землю и стали тихо беседовать. До чего странно, подумал Гаррати, проходя мимо, ведь похоже, что Скрамм и Майк говорят на разных языках.

Он не оглянулся. И никто не оглянулся, даже тогда, когда все было кончено.

– Пусть тот, кто выиграет, сдержит слово, – неожиданно сказал Макврайс. – Так будет лучше.

Никто не ответил.