О том, что Вивек Видж пережил на чужбине, в их семье никогда не заговаривали; и все же с возвращением старшего сына Сом Натх словно воспрянул духом. Но Вивек уже не был прежним, он все больше молчал, отказываясь говорить о чем бы то ни было: о войне, о далеких странах, даже о своем возвращении. Ничто в его манере одеваться больше не напоминало о том времени, когда он носил униформу. Вивек стал настороженным, замкнулся в себе, черты его лица заострились – не узнать того дружелюбного, с густой бородой парня, что уходил в 1914 году. Единственной приметой, по которой Сому Натху и оставалось признать сына, была заметная родинка на правой скуле, по счастью, нисколько не изменившаяся. Наступил праздник Дивали[37], первый в жизни Вивека после шести лет отсутствия, но тогда как по всей округе взрывали хлопушки и распевали песни, он сидел в своей комнате безвылазно, пригнув голову и что было сил зажимая уши, чтобы не слышать крики и взрывы. Застав брата в таком состоянии, Мохан не решился подойти к нему и успокоить, у него попросту не нашлось слов.

Иногда по вечерам Сом Натх приходил к Вивеку и присаживался на кровать рядом с ним. Разговорами о матери он пытался растормошить сына, достучаться до него. Он все вспоминал, как мать по нему скучала, как поставила его фотографию на столик рядом с кроватью, как верила, что однажды он вернется. Говоря о сандаловой пасте, о плодах манго и гуавы, отец старался пробудить в нем воспоминания. И Вивек будто бы откликался, но не произносил в ответ ни слова. В конце концов отец решил, что всему виной война, что, побывав в сражениях, ожесточивших его душу, не раз смотрев в лицо смерти, его сын сделался безучастным.

Однажды утром, когда небо, точно мраморное, пестрело оттенками голубого и ярко-оранжевого, Вивек сидел в своей комнате на полу, скрестив ноги. За окном раскачивалась мелия, громко шелестя листвой, но он ни на что не обращал внимания. Перед ним лежал саквояж из коричневой кожи, который он привез из страны вилаят: он достал его из-под кровати весь в пыли и паутине. Уже три месяца как Вивек вернулся, но за все это время саквояж так ни разу и не открыл. Временами он доставал его и нерешительно проводил рукой по кожаной поверхности, теребя застежку. Но так и не собрался с духом, чтобы встретиться лицом к лицу с его содержимым. Этот саквояж был не только причиной его возвращения, но и причиной его молчания.

Накануне вечером Вивек нашел среди страниц книжки коричневатую фотографию: снятая на ней пара улыбалась. У женщины выразительные глаза и овальное лицо, волосы собраны в узел, у мужчины темная родинка на правой скуле. Фотография лишила его душевного покоя, он всю ночь лежал без сна, уставясь в потолок, мучительно думая; он не раз доставал фотографию из книги и нежно гладил улыбающиеся лица, а потом убирал обратно. Однако с находкой что-то в глубине его души шевельнулось, что-то неподвижное, как пласт слежавшегося песка на самом дне океана. И с рассветом он уже знал: время пришло.

Сделав глубокий вдох, он решился: смахнул пыль с саквояжа и расстегнул его. Внутри показались ряды маленьких стеклянных сосудов с деревянными пробками; они надежно удерживались толстыми кожаными ремешками и тонкими деревянными планками-разделителями. Каждый флакон был снабжен ярлычком с названием, номером, химической формулой и описанием. Поискав, Вивек вынул сосуд с бледно-желтой жидкостью, торопливо откупорил его. И тут же, закрыв глаза, уткнул в него нос. Вдох. Виски, аромат ириса, персика, тонкие нотки пачули, грейпфрут, бергамот. Выдох. Он открыл глаза и снова поднес его к носу. Вдох. Мускус, дерево, кожа. Затыкая мягкой пробкой горлышко сосуда, Вивек вздохнул.

– Вир-джи, – донеслось через приоткрытую дверь; так Мохан, младший брат, в детстве обращался к старшему. – Э саб кихей? Что это у тебя там?

Вообще-то Вивек с тех пор, как вернулся в Лахор, днями просиживал у окна, глядя на улицу. По утрам он, как того требовала традиция, зажигал ароматические палочки, время от времени поливал базилик, выращенный матерью посреди дворика, или смотрел, как отец с братом подсчитывают убытки чахнущего семейного дела. Но ни в какие разговоры не вступал. Как будто война отняла у него голос. Однако в то самое утро он жестом подозвал к себе брата, приглашая сесть рядом.

– Амбретта, – отчетливо произнес он, медленно выговаривая слово; иностранное «р», не получавшееся у него горловым, выдавало его акцент. – Мы называем ее мушк-дана. Это основная, базовая нота. – Рассказывая, Вивек оживился. Он протянул брату флакон.

– Базовая нота… – неуверенно повторил Мохан; ничего толком не поняв, он замолчал. Но не удержался и расплылся в улыбке.

Может, Мохан обрадовался тому, что брат, голос которого он не слышал вот уже несколько лет, наконец решил поговорить с ним, а может, его позабавила сама нелепость ситуации – нюхать какие-то там пузырьки с разноцветными жидкостями. Он не стал задавать лишних вопросов, никаких там «что», «почему» да «зачем», а попросту взял бутылочку и понюхал – как ему и велели.

– Мушк-дана, – повторил он сосредоточенно и поморщился, – а пахнет кожей. И еще – звериной шкурой.

Вивек согласно кивнул.

В тот день в «Видж Бхаване» атлас и шелка уступили место ароматам и эфирным маслам. Год назад Кхушбу Лал уехал – обратно в свой родной Каннаудж[38] в Объединенных провинциях[39], и Вивек решил, что настало время открыть на рынке новый магазин иттаров.

Сом Натх не стал возражать, он был счастлив уже оттого, что Вивек вообще заинтересовался хоть чем-то, пусть даже это был совершенно незнакомый их семье мир ароматов. Но что его сын мог знать о парфюмерном деле? Разве может солдат разбираться в ароматах? Почему несколько лет назад в своем письме он просил узнать, какой иттар придумал Кхушбу Лал? Вопросов было больше, чем ответов. Но, разглядев блеск в глазах сына, более того, заметив его энтузиазм, Сом Натх отбросил последние сомнения. Раз больше всего сын желает заниматься парфюмерным делом, что ж, стоит попробовать – семья от этого ничего не потеряет. В конце концов, все, что можно было потерять, уже потеряно, говорил он себе, вспоминая жену.

Они временно, на несколько месяцев, закрыли магазин, распродавая остатки тканей. Пока Сом Натх и Мохан работали внутри, сооружая новые полки и прилавки, устраивая в дальней части лабораторию, Вивек отправился в экспедицию. В парфюмерном деле ему никак не обойтись без своей осмотеки, коллекции запахов. Оставив дела в Лахоре на отца и младшего брата, он колесил по всей стране в поисках нужных ингредиентов. Но первым делом поехал в Каннаудж, где разыскал Кхушбу Лала. Вивек неделями жил рядом с ним, обучаясь премудростям дистилляции и изучая сам аппарат, который планировал установить у себя в Лахоре. Из Каннауджа он привез миттииттар[40], аромат влажной земли, из Ориссы – кеуру с примесью ореха, из Пампора – шафран с нотой кожи. Когда снова наладилось сообщение с другими странами, он выписал из-за границы редкие ингредиенты, о которых в Индостане слыхом не слыхивали. Он сравнивал сладко пахнущие турецкие и болгарские розы с розами местными: изысканной розой Хасаяна[41], что в Центральных провинциях[42], и дамасской розой Паттоки[43]. Из Франции ему привезли фиалку, но не цветки, а ярко-зеленые, слегка огуречного оттенка листья. Добыл он и средиземноморские апельсиновые цветки, а еще – итальянский бергамот.

Как и следовало ожидать, внезапно закрывшийся на длительное переустройство магазин породил массу слухов среди соседних торговцев; порой они силились что-либо рассмотреть, глядя в завешенные газетами окна. Прежде обитавшей над магазином сикхской четы уже не было в живых, а поскольку новые жильцы так и не появились, Вивек тут же выкупил этаж, снес внутренние перегородки, разобрал часть крыши и, укрепив полы, устроил на этаже перегонный цех. От прежней обстановки остались только резные деревянные балконы в фасадной части дома. Владельцы соседних магазинов, наблюдая за загадочной суетой, только и видели, как строительные материалы то вносят, то выносят; нечего и говорить, что это озадачило их еще больше.

Затем Вивек принялся разыскивать мастеров-дистилляторов, которые в свое время создали империю духов Кхушбу Лала, – тех самых мастеров ароматической вытяжки, обучавшихся этому искусству из поколения в поколение. Троих таких, Усмана, Арифа и Джамила, он нанял, чтобы они собрали и отладили шесть дистилляционных установок. И мастера сотворили целый мир – из кирпича, дерева, меди, бамбука, глины и канатов. Оживляя его, они добавили огонь, воду и воздух. И, наконец, одухотворяя, совершили подношение из цветов и кореньев, листьев и стеблей, древесины и почвы. Прошло всего несколько месяцев, и пустое здание превратилось в действующий парфюмерный магазин: небо оживил дымок, нотки розы, жасмина, лемонграсса поплыли вниз по лестнице, выплескиваясь волнами на улицу.

После войны рынок Анаркали постепенно возродился и к 1920-м годам достиг небывалого процветания: слава о нем разнеслась по всей Северной Индии. Аристократы прибывали в конных экипажах, местные дамы расхаживали по рынку, подражая английскому стилю и моде, а уличные певцы читали нараспев сказания о былых временах, когда все было чинно и благопристойно. Люди со всех уголков Пенджаба приезжали в Анаркали купить на рынке то, что продавалось только там.

Именно здесь, посреди разросшегося городского центра торговли, который десятилетиями способствовал увеличению благосостояния его семьи, Вивек Натх Видж открыл парфюмерный магазин. Дом ароматов, иттар-када. И, как и его предки, в день открытия он с гордостью повесил у входа такую же, один в один, черно-белую табличку, разница была лишь в указанном роде занятий: «Дом ароматов, Видж и сыновья, основан в 1921 г. в Лахоре».