– Так, значит, в состав духов входят воспоминания? – спросил Самир.

– Можно и так сказать. Они не менее важны, чем цветы или травы, древесина или смолы. Прежде чем создать духи, мы представляем себе будущий аромат, а воображение наше подпитывается воспоминаниями, – пояснила Анук.

– Выходит, розовые духи…

– …навеяны воспоминаниями о твоей бабушке, – договорила за Самира Анук.

Самир глянул на улыбавшуюся Анук – в ее светло-карих глазах отражалось небо – и улыбнулся в ответ. Он давно уже наблюдал, как парфюмер трудится над тем, что обещало стать его лебединой песней; всевозможные оттенки розы пропитали квартиру и лабораторию. Но лишь недавно он узнал: вдохновением для будущего шедевра послужила его бабушка. Самир взял флакон; сначала брызнул на пробную полоску и только потом – себе на запястья. Он вдохнул аромат с сосредоточенным видом, пытаясь обнаружить следы родного ему человека в аромате цветка, который так и остался бы для нее недоступным.

– Завораживающе, – рассудила Анук. – Роза завораживает.

Анук впервые видела, как дед сам, от начала и до конца, придумал и составил духи. Было в них что-то до того необычное – они казались чем-то желанным, родным, даже вызывали ностальгические нотки, – что Анук, никогда прежде не бывавшая в Лахоре, вдруг стала мечтать о том, как пройдется по его улочкам, запрокинет голову, вглядываясь в небо над ним.

Она перебежала через улицу; Самир последовал за ней и, пройдя через каменную арку, украшенную кованой решеткой, оказался на ярком солнце. Он ненадолго остановился, охватив взглядом стеклянный купол над головой, полукружья сводов, мозаичный пол под ногами, и спросил:

– Что это?

– Bienvenue a1 la Galerie Vivienne![164] – И она повела рукой, приглашая его. – Это одно из любимейших моих мест в Париже. В начале девятнадцатого века, когда в городе еще плохо работала канализация, да и дороги оставляли желать лучшего – их затапливало грязевыми потоками в дождь, на них было не протолкнуться от карет, – эти пассажи построили как места, где можно передохнуть. В пассажах по обе стороны тянулись торговые ряды – швейные ателье, сапожные мастерские, книжные магазины, кафе, – а поскольку находились они под крышей, туда охотно заглядывали прохожие и праздные зеваки. В городе полно любопытных местечек, но это, «Галерея Вивьен», уникально, ни с каким другим не сравнить!

Так оно и было: на каждом шагу Самиру встречалось что-нибудь интересное. Он двигался медленно, то и дело замирая: на узорчатом полу кусочки мозаики, составляя круги золотистого, коричневого, серого и синего цветов, сверкали точно лучики солнца. Высокие, под самой крышей, арки создавали ощущение бесконечной дороги в небеса. Близилось Рождество, и витрины магазинчиков по обе стороны были украшены гирляндами, которые, мигая, лишь добавляли волшебства. Они прошли мимо букинистической лавки, где в витрине плотно, один к одному, стояли старые тома в кожаных переплетах с золотым тиснением, и Анук остановилась, с жадным любопытством заглядывая внутрь.

– Всякий раз, как прохожу мимо этой лавки, мне вспоминается эпоха газовых фонарей, конных экипажей, надушенных перчаток и великолепных платьев с турнюрами!

Самир усмехнулся:

– Что ж, все это – ну разве что фасоном попроще – до сих пор встречается в некоторых старых районах Лахора. Одна только мечеть Вазир-Хана чего стоит: ее стены украшает прекрасная керамическая плитка кашикари глубокого синего, бирюзового, ярко-зеленого, оранжевого и насыщенно-золотого тонов…

Они зашли в ресторан «Априори те» и взяли по чашке горячего шоколада.

– А ты не хотела бы посмотреть Лахор?

– Очень, очень хотела бы! Но дед со мной не поедет, а одного его я не оставлю…

Самир понимающе кивнул.

– Я еще так мало знаю – что об Индии, что о Пакистане. И хотя много слышала от деда, читала о том времени, когда страну разделили, но книги… разве в них… – Она остановилась, пытаясь подыскать нужные слова.

– Разве в них пишут истории из жизни обычных людей? – подсказал Самир.

– Именно. Хотелось бы узнать и об их опыте: довелось ли другим пережить то же, что и деду, во многих ли семьях недосчитались родных и близких, как вообще им удалось выжить? Но ничего подобного мне не попадалось. Те книги, что удалось найти, были написаны сухим языком официальных сводок, в них речь шла об управлении страной и политической обстановке эпохи раздела, им не хватало… простого человеческого участия. Интересно, что чувствовали люди, какими надеждами жили, чего страшились… – Немного подумав, она прибавила: – Знаешь, по-моему, мы слишком мало ценим воспоминания.

– Ну как же, – возразил Самир, – именно воспоминания и привели меня сюда.

Чему Анук и старый парфюмер были только рады.

– Что до истории, то я уверен: чем дальше мы копаем, тем глубже погружаемся. Мы словно проходим слой за слоем геологическую породу, – продолжал Самир. – И я многого не знаю, хотя родился и вырос в Пакистане. А ты знала, что наши двоюродные прадеды, твой и мой, сражались вместе в Первую мировую? Наверняка они дружили. Видж-сахиб отдал мне калам, принадлежавший Икбалу Хану, а я даже не подозревал о существовании этого родственника, не говоря уже о том, что в Первой мировой участвовали индийские сипаи.

Анук кивнула.

– За последнее время столько людей, бывших когда-то призраками, благодаря рассказам деда ожили и стали частью нашей жизни. Не могу забыть, с какой теплотой он говорит, призывая их, сколько нежности в его голосе, не могу забыть его бесед с этими ушедшими людьми. Иногда дед путается и принимает меня за Фир… за твою бабушку, или мою маму, или даже мою бабушку… Все это подтверждает мои опасения: он по-прежнему в плену своих воспоминаний. И у меня сердце разрывается, когда я вижу такое.

Проведя несколько месяцев в обществе Анук, Самир не стеснялся говорить с ней о самом сокровенном, о том, что не решился бы обсуждать и с родными, потому что чувствовал в ней родственную душу.

– Под конец жизни бабушки мне стало казаться, что ее воспоминания существуют отдельно от нее самой, – признался Самир. – Они будто бы росли и развивались самостоятельно, то расширялись, то сужались и постоянно спутывались. Порой ее собственная дочь, моя мать, становилась для нее чужой, а дом, в котором мы с ней жили, – местом совершенно незнакомым. А потом, – продолжал Самир, – все пошло так, как ты и рассказывала: бывало, она не узнавала даже меня. Иногда говорила как с чужим, а иногда болтала без умолку, точно ребенок. Когда я узнал о твоем дедушке, кое-что для меня прояснилось. Но ее болезнь… пусть даже она не затронула ее разум… она сбивала ее с толку. Пока я растирал ей затекшие ноги, она расспрашивала меня о парфюмерном магазине в Анаркали, том самом, которым владела ваша семья. Она оживала, и я попросту не решался сказать ей, что магазина давно уже нет, что с тех пор миновали годы. Что произошел раздел страны…

– Что же ты ей отвечал, – спросила Анук, – когда она расспрашивала тебя о прошлом?

– Отвечал, что все живы-здоровы, саб кхейриат хей. Что как раз сегодня заглядывал в этот магазин. Я подыгрывал ей; иногда такая игра, прямо как в театре, мне даже нравилась.

– Но ведь это жестоко!

– Знаю. А что делать? Я сознавал, что поступаю жестоко, но в те последние месяцы, что ей оставались, это был единственный способ хоть как-то поддержать ее.

Анук печально вздохнула.

– Я тогда вот что понял. Память Фирдаус Хан была сплошным темным пятном. Но под конец жизни она делала все, чтобы воспоминания озарились светом, пусть даже это был и искусственный свет. И этим светом мог быть один он, Самир Видж.

– Но это значит… Получается, она все время жила не своей жизнью, – рассуждала Анук.

Он улыбнулся ей, и по его улыбке она уже догадалась, что он ответит.

– Ну да. Она всегда была рядом с нами и в то же время где-то еще, в прошлом. – Он помолчал и продолжил: – Впрочем, тебе ведь и самой хорошо известно, как это бывает, правда?

Пока Анук и Самир гуляли, старый парфюмер заперся в своей комнате и развернул письмо – то единственное, что он за всю жизнь получил от своей возлюбленной. Конверт она надписала на урду, выведя своим изысканным почерком: «Самир Видж». Листок бумаги насквозь пропитался ароматом туберозы, ведь он не один месяц пролежал в коробке вместе с флаконом. Парфюмер все читал и перечитывал ее прощальное письмо; открыв его в очередной раз, он повел с Фирдаус беседу, отвечая на ее слова из письма.

– Салам, Фирдаус-джан, – обратился он к ней.

«Июнь 2014

Самир, я все собиралась написать тебе и наконец собралась, потому что времени у меня осталось совсем немного. Надеюсь, письмо успеет, застанет тебя. Я столько хочу тебе сказать, что боюсь, мне попросту не хватит слов».

Он вздохнул.

«Ну почему ты не написала мне раньше, хоть что-нибудь…»

Парфюмер снял очки, вытер слезы, застившие глаза. И продолжил читать.

«Иногда мне кажется, что юность обошлась с нами жестоко, что наша любовь пришлась на неспокойную пору и могла легко потонуть в бушующем море волнений, охвативших мир. И в такое время, когда нужно было сопротивляться, я между чувством и долгом выбрала последнее. Вот о чем я сожалею больше всего. Я бы молила тебя о прощении, но понимаю, что уже слишком поздно. Единственное, что я могу предложить, – это мое сердце, ничего другого у меня не осталось. Да, все эти годы меня не покидало чувство сожаления, но в то же время я жила с осознанием удивительной истины: однажды я влюбилась в тебя и я всегда буду любить тебя. И истина эта не зависит ни от страны, ни от семьи, ни от религии, ни от жизни или даже смерти. Она вечна. Когда ты будешь читать мое письмо, посмотри на небо: я буду там. Теперь мы встретимся только там, где ветер гуляет вдоль границ рая. Там я и буду тебя дожидаться. Храни воспоминания обо мне в своем сердце, храни меня там, пока мы не встретимся вновь.

Он сложил письмо и сунул обратно в конверт. Глянув на уже темнеющее небо, он прошептал:

– Пока мы не встретимся вновь…

Спустя несколько дней Самир Видж стоял после ужина у окна в своей спальне и смотрел, как снег укрывает мир за окном. Вот и еще одно Рождество прошло, еще один год завершается. Сквозь щель между занавесок проникал тусклый желтый свет уличных фонарей, освещая комнату; парфюмер улыбнулся про себя, вспомнив, как впервые в жизни увидел снег.

Самир, которому исполнился двадцать один год, стоял, задрав голову к небу и раскрыв рот: снежинки садились ему на язык; мадам Бланше наблюдала за этой забавной сценкой. Было радостно сознавать, что в жизни еще остается место удивительному. Густой снег засыпал крышу церкви Сен-Жермен; Самир подошел к своему столу и принялся рыться в записных книжках. Найдя нужную, он раскрыл ее на записи от ноября 1914 года и прочитал о первом снеге на полях сражений во Франции.

«Я смотрел на крошечные снежинки – закружив в воздухе, они стали постепенно опускаться, и вскоре наш лагерь скрылся под толстым слоем снега; мне же вспомнились комья хлопчатника, которые ветер гнал по полю возле железнодорожного поселка в пригороде Лахора. Здесь холодно, но очень красиво. Впервые с тех пор, как нас привезли в эти земли, у нас возникло ощущение, будто время остановилось».

Вивек унес с собой столько тайн, столько горестей! В момент его гибели в огне пожара все они взметнулись в раскаленном воздухе, и эта сажа, этот пепел воспоминаний не просто осел на Самира, нет, он проник в Самира. Он прожил долгую жизнь, девяносто лет, из них семьдесят он провел здесь, во Франции, в добровольном изгнании, повинуясь внезапным порывам своего носа.

Парфюмер собрал записные книжки – свои и своего дяди – и разложил их в хронологическом порядке.

Он было взялся за флакон духов, одиноко стоявший на столе, но услышал за дверью голоса. Он замер: любопытно, о чем же говорят Анук и Самир? У молодежи столько тем для обсуждений, особенно если в наследство им достались тяготы и невзгоды стариков. Вот уже несколько месяцев, как Самир стал частью их с Анук жизни; парфюмер надеялся, что он задержится у них.

С этой мыслью он взял со стола флакон. Щедро окропив духами льняной лоскут, завязанный узлом, он поместил его под стеклянный колпак, надеясь завтра увидеть, что в итоге получилось. За окном было студено, но Самир Видж чувствовал себя уютно, окутанный ароматом духов. Он завершил все, что оставалось незавершенным, и снова почувствовал вкус к жизни. Удовлетворенно вздохнув, он поднялся задернуть шторы. Подошел к кровати, снял очки и лег, погрузившись в глубокий, ничем не тревожимый сон.

Наутро Анук решила испечь к завтраку блины с начинкой из клубники. Она принялась замешивать тесто, поставила вариться кофе, а Самиру поручила разрезать на несколько частей ягоды клубники. Стоя с миской ягод в руках, он шутливо ворчал: мол, настоящий завтрак лахорца состоит из лепешек халва-пури, купленных в «Капри», или из нихари-нана, тушеного мяса с приправами, что делают в «Варис». Анук, наставив на него венчик, велела ему продолжать резать клубнику.

Дверь в спальню деда оставалась закрытой; хотя это и не было на него похоже, Анук решила – пусть выспится. Прошел без малого час. Когда же соблазнительный запах блинов с медом и клубникой в сахарном сиропе разнесся по квартире, а парфюмер так и не появился, Анук с тревогой посмотрела на Самира.

Она подошла к двери в спальню и постучала:

– Нану? Завтрак готов.

Он не ответил, и она приложила к двери ухо, прислушиваясь. Из спальни не доносилось ни звука. Торопливо распахнув дверь, она обнаружила, что шторы все так же задернуты, а дед все так же безмятежно спит, свернувшись калачиком.

Улыбаясь, Анук подошла к кровати и легонько потрясла деда за плечо.

– Нану, пора вставать…

Он не отозвался, и она потрясла сильнее. В конце концов Анук позвала Самира, и в голосе ее слышался нескрываемый страх. Самир влетел в комнату: Анук сидела на кровати и держала деда за руку.

Парфюмер умер во сне.

Для Самира год начался с тихого ухода из жизни бабушки и закончился столь же тихой смертью старого парфюмера. Опечаленный, он подошел к Анук и обнял ее, утешая. Он понимал, что она сейчас переживает, слишком хорошо понимал. Она прижалась к нему; слезы текли по ее лицу, капая на его рубашку.

Через некоторое время она очнулась.

– Свет, – нетерпеливо крикнула Анук, – нужен свет! Надо осмотреть его!

Самир быстро распахнул шторы, и в комнату хлынули потоки света, смешиваясь с ароматом розы, заполнившим каждый уголок комнаты. Анук принялась тормошить парфюмера, она трясла его за плечи, руки, но в нем уже не было жизни. Самир оттащил ее; она, шатаясь, оперлась о стол и рухнула в кресло деда. Затем вдруг начала перебирать вещи, беспорядочно лежавшие на его столе, прикасаясь к ним в надежде почувствовать еще сохранившееся тепло его рук. Одну за другой она листала записные книжки, пока из очередной не выпала записка. Развернув ее, Анук посмотрела на деда; гнев в ней боролся с жалостью.

«Дорогая Анук!

Не грусти. Ты ведь понимаешь: когда-нибудь это должно было произойти. Знай, что я все оставляю тебе. Все, что однажды было моим, теперь принадлежит тебе. Береги себя и не бойся любви, не бери с меня пример. Отец как-то сказал мне, что я не должен позволять враждебному миру обесценить доставшийся мне дар, не должен пренебрегать своим острым обонянием или умалять его силу. То же самое я говорю тебе, от себя лишь добавлю: наслаждайся этим даром, которым наделила тебя природа, используй его, ma chéri, распоряжайся им. Но никогда не позволяй ему брать над собой верх, навязывать свою волю. Твой дар – это лишь часть жизни, которая гораздо богаче.

Анук передала записку Самиру; вдруг взгляд ее упал на стеклянный колпак на краю стола у окна. Рядом стоял единственный флакон духов: значит, Самир Видж закончил свою последнюю работу. Дрожащими руками Анук подняла колпак: мощная волна вырвалась на свободу, затопив комнату. Это был тонкий аромат розы, само совершенство, какое и представить невозможно; она протянула руки, стремясь коснуться невидимой завесы разлившихся повсюду духов. Этот шедевр стал данью уважения, подношением, панегириком, воспоминанием, в нем было влечение, страстное желание, любовь.

Анук обернулась и посмотрела туда, где лежал тихо отошедший в мир иной парфюмер; она почувствовала внутри пустоту. Взяв со стола флакон, заметила, что на него наклеена этикетка. «Значит, он все же придумал название». Анук попыталась прочесть его, догадываясь, что это будет, но разбирала написанное с трудом, слезы мешали ей. Она повернулась к Самиру, который наклонился ближе, чтобы лучше видеть.

Прочитав название, он почувствовал, как тепло разливается по всему телу. Он медленно выпрямился, расправил плечи.

– Что там написано? – спросила Анук.

Самир Хан посмотрел на Анук Адамс. Он, наследник половины их общей истории, посмотрел в ее карие глаза.

– «Кхазин-е-Фирдаус», хранитель рая.