ГЛАВА 11

Четверг, 3 декабря 2020 г.

КАРЛ

— Я сижу в амбулатории и жду, вокруг очень шумно, так что говори чётко, Карл.

Карл прислушался. Никакого шума он не слышал. — Мортен говорит, что в Швейцарии всё идет на лад. Ты настроен оптимистично, Харди?

— Оптимистично? Ты спрашиваешь, буду ли я снова ходить?

— А ты сам в это веришь?

— Если последние манипуляции на спинном мозге сработают, и если они смогут сделать экзоскелет с кучей опорных колес для человека моего роста и при этом подкачать мои несуществующие мышцы, то стоять я точно буду. Но стометровку от меня не жди.

— Харди, я совсем не об этом, надеюсь, ты понимаешь. Но как насчет подвижности рук? Есть шанс, что ты снова сможешь ими пользоваться?

Долгое молчание было достаточным ответом само по себе. Харди был парализован практически на сто процентов от шеи и ниже более десяти лет — как он мог отвечать на такой идиотский вопрос?

— Думаю, да, — сказал он вопреки всему.

Карл ахнул. Если к Харди вернется хотя бы частичная подвижность, это изменит всё. В это было почти невозможно поверить.

Больше Харди не хотел говорить о своем лечении. Пока Мортен и Мика подбадривали его ежедневно, ему не нужны были лишние разговоры об этом. Всё это по-прежнему было экспериментом, окончательный исход которого никому не был известен. Он был осторожным человеком.

— И раз уж мы заговорили о Мортене, Карл, он упомянул, что вы работаете над самоубийством депутата Палле Расмуссена. Наверное, поэтому ты и звонишь.

— Нет, я...

— От этого дела разило за версту. Какого черта публичный человек, который безумно обожал быть в центре внимания, вдруг решил уйти в тень? Никаких объяснений, никакой предсмертной записки, никаких свидетельств о депрессии. Да, я отлично помню это дело. Он был одним из самых презираемых политиков в стране, который буквально подпитывался ненавистью, независимо от того, была ли она направлена на него самого или исходила от него в адрес других. И вдруг он внезапно испытал угрызения совести из-за того какой мерзкой была его жизнь?

— И правда, это было бы странно. Но, Харди, ты помнишь, что на полу гаража лежала кучка соли?

— Ты сказал — кучка соли?

— Да. Мы обнаружили похожую кучку соли в другом деле, за несколько лет до этого.

— Нет, именно этого я не помню. Почему это важно?

Карл изложил суть совпадения между делами.

— Черт возьми. Но это ведь может быть случайностью, разве нет?

— Не знаю. Сейчас я снова проверяю всё по Палле Расмуссену. Тогда мы выясняли, не занимался ли он сексом с кем-то, кто мог его связать. Помнишь, судмедэксперты нашли борозды на его запястьях?

— Послушай, как я и говорил тогда, и как подтвердил патологоанатом, такие вмятины на коже держатся недолго, пока человек жив. Так что либо у него был какой-то садомазохистский секс по дороге домой из парламента — и я помню, мы выяснили, что время на это у него могло быть, — либо кто-то привязал его к рулю. Разве ты не помнишь, уборщица говорила, что на руле обычно была какая-то искусственная обивка, что-то вроде плюша, а когда его нашли, её не было?

— К сожалению, Харди, нет, не помню. Ты полагал, что если бы она осталась на месте, криминалисты смогли бы увидеть на чехле следы от того, чем его привязывали?

— Я просто считал странным, что оплетки руля больше нет.

— А почему дело вообще закрыли, я не помню? Я, конечно, могу спросить Маркуса, но если ты вдруг...

— Думаю, за мной придут через минуту, Карл, так что я поспешу. — Он на мгновение задумался. — Дело прекратили, когда всплыла информация об одном обеде накануне Пятидесятницы, за пару дней до смерти, в котором присуствовал Палле Расмуссен и о котором рассказывали некоторые члены его семьи.

— Понятно, это прошло мимо меня.

— Ты и не участвовал в деле последние пару дней — ты был на другом задании с Анкером.

— Был? Ну ладно, так что там насчёт того обеда?

— А вот что, — продолжил Харди. — Они утверждали, что Палле Расмуссен в своём обычном подвыпившем состоянии чуть позже вечером пошутил о телеведущей, которая застрелилась в прямом эфире, и что это было самое безумное самоубийство, какое только можно себе представить. "Если уж планируешь самоубийство, то, по моему мнению, нужно позаботиться о том, чтобы стать красивым трупом, когда это делаешь", — сказал он. "КОГДА делаешь" — вот какие были слова, и в семье это воспринималось как намёк на то, что он и сам мог бы на такое решиться. В тот месяц у нас было очень много дел, так что я предполагаю, что Маркус просто отодвинул это на второй план, и, честно говоря, меня бесило, что он так поступил.

На заднем плане послышался какой-то шум, и Харди ответил на английском на несколько французских фраз.

— Харди, а разве всё это — и про оплётку на руле, и про семейный обед — не должно было быть в отчёте?

— А разве этого там нет? — В трубке что-то загремело. — Ой, всё, пора, Карл. Надеюсь, это хоть немного тебе помогло.

Немного, да уж. Но это также породило массу новых вопросов.

— Будем на связи, Харди?

— Чао-чао, — донеслось в ответ, прежде чем связь прервалась.

* * *

— Привет, Роза, прости, что отрываю от работы.

Она сердито посмотрела на него с мобильным телефоном в руке.

— Как ты думаешь, могут ли существовать дополнительные приложения или страницы к отчёту о самоубийстве депутата?

Она неохотно положила трубку. — Что ты имеешь в виду?

Карл пересказал свой разговор с Харди.

— Боже, с ним всё в порядке?

— Да, идет на поправку. Он пока мало что знает, но звучал он оптимистично. Но всё же: может ли быть, что один или несколько листов из этого отчета затерялись?

— Понятия не имею. Но если так, то, возможно, Гордон наткнется на них, пока будет перелопачивать всю гору папок. Спроси его сам? — Она указала назад, на бледного, тощего как телеграфный столб мужчину, который сидел в окружении рождественских гномов-картонок — по одну сторону от него возвышалась метровая стопка отчётов, а по другую лежала стопка всего в пять сантиметров высотой.

— Как успехи, Гордон, есть подвижки?

Тот посмотрел на него с отсутствующим видом. Он был полностью погружен в работу.

— Вижу, ты скоро закончишь, — пошутил Карл, указывая на высокую стопку, которую тот еще не одолел.

— В смысле? Это еще ничего. В архиве внизу еще полно нераскрытых дел о преступлениях против личности со смертельным исходом.

Карл сочувственно похлопал его по плечу и покосился на бледного рождественского гнома, примостившегося на краю монитора. — Ты уже украсил всё к Рождеству, выглядит очень уютно, — соврал он и кратко изложил суть дела и то, что нужно искать, после чего поспешил выйти в коридор, пока юноша не начал вываливать на него свои разочарования.

Выбрать, к кому из родственников Палле Расмуссена обратиться, было несложно: он нашел только того человека, которого вызывали как ближайшего родственника для опознания трупа.

Дверь открыл мужчина в клетчатой рубашке, коричневом мешковатом вельветовом пиджаке, ортопедических ботинках и джинсах с обвисшим задом. Когда-то у него наверняка была рыжая окладистая борода, теперь же — лишь седые клочья. Прообраз хипстеров — типаж запущенного школьного учителя из семидесятых — выглядел не более жизнерадостно, чем сами хипстеры.

Карл вытащил удостоверение и спустил маску, когда мужчина открыл дверь. — Мне сообщили, что вы состояли в родстве с покойным политиком Палле Расмуссеном, это верно?

— К сожалению, отрицать это не могу, так что да, — сказал он, не делая попытки пригласить Карла войти. — Он не был человеком, о котором вспоминаешь с теплыми чувствами, мягко говоря.

— Вы помните, участвовали ли вы в семейном обеде за несколько дней до смерти Палле, где он тоже присутствовал?

— Могу я спросить, почему вы пришли ворошить это? Прошло уже больше пятнадцати лет.

— В связи с другим делом, которое мы сейчас расследуем. Случай Палле Расмуссена отчасти его напоминает — большего я, к сожалению, сообщить не могу.

— Хммм! — такой ответ явно не удовлетворил отставного учителя.

— Я был одним из тех, кто расследовал его смерть тогда. Поэтому я и пришел спрашивать.

— Он же покончил с собой, идиот, туда ему и дорога.

— И почему вы так в этом уверены?

— Поймал ты меня. — Он рассмеялся, обнажив зубы, покрытые налетом от избытка красного вина и трубочного табака. — Но да, я был на том обеде, это семейная традиция перед Пятидесятницей. И, как мы объяснили вашему невероятно длинному коллеге тогда, Палле отпустил пару замечаний о самоубийстве в крайне неуместный момент.

— Ага, и когда же это было?

— Сразу после того, как наш кузен Лауритс рассказал, что у него рак. Он был очень расстроен.

— Никакого чувства такта, я полагаю.

Школьный учитель посмотрел на него сурово, будто Карл не сделал домашнее задание. — Никакого чувства такта, говоришь? Да нет же, черт возьми, у Палле оно было. Он хотел сознательно шокировать и напугать нашего кузена, ковыряясь в его горе и страхе. Таким был Палле: злобным и абсолютно лишенным эмпатии. Дрянной человек до мозга костей.

— А ВЫ верите, что Палле покончил с собой?

— Я?! Скажу прямо: мне тогда было глубоко плевать, и сейчас тоже.

— Как вы думаете, это общее мнение в семье?

Он вышел на крыльцо. — Если хотите поговорить с тем, кто в это не верил, поговорите с племянницей Палле. Она была без ума и от него самого, и от его безумных, больных идей.

— Племянница?

— Да, они были почти ровесниками. Дочь старшего из братьев Палле, а Палле был младшим.

— Знаете, где она живет?

— Ой, брось, ты и сам это знаешь. Паулина Расмуссен — уж её-то ты точно знаешь.

— Ладно, значит, речь о ТОЙ САМОЙ Паулине Расмуссен. Но она ведь никак не...

— Фашистка, ты хотел сказать, верно? Нет, она стала такой красной, что слилась бы с кастрюлей вареных раков¹¹.