Закари Палмер мне совсем не обрадовался. Это было странно, если учесть, что я не только вытащил его из-под стражи, но и предложил подбросить до дома.

– С какой стати меня вообще замели? – спросил он по пути.

Я объяснил, что это был не арест и что он в любой момент мог попросить, чтобы его отпустили. Зак, похоже, сильно удивился. Значит, либо не успел стать матерым преступником, либо мозгов не хватило стать даже начинающим.

– Я хотел прибраться в доме, – сказал он. – Чтобы было чисто. Ну, к приезду его родителей.

Вчера вечером снег перестал, и его остатки уже почти исчезли с центральных улиц благодаря трафику. Но в переулках по-прежнему следовало соблюдать осторожность – не в последнюю очередь из-за подростков, которые кидались снежками в проезжающие машины.

– У вас же вроде уборщица есть, – заметил я.

– Ой, да, – ответил Зак, как будто сам только что вспомнил. – Но сегодня она вряд ли придет. И потом, это уборщица Джима, а не моя. Теперь, когда его нет, она вообще, наверно, не придет. А я не хочу, чтобы они, то бишь его родители, думали, будто я лентяй. Хочу, чтобы они знали, что у него был друг.

– Как вы познакомились с Джеймсом Галлахером? – спросил я.

– Зачем ты каждый раз это делаешь?

– Что «это»?

– Называешь его полным именем, – пояснил Зак. Он сидел, уныло опустив плечи. – Ему больше нравилось, когда его называли Джимом.

– Мы в полиции всегда так говорим, – ответил я, – чтобы избежать путаницы и одновременно выразить уважение. Так где вы с ним познакомились?

– С кем?

– С твоим другом Джимми.

– Мы можем заехать куда-нибудь позавтракать?

– А ты, кстати, в курсе, что именно от меня зависит, попадешь ли ты под суд? – солгал я.

Зак рассеянно забарабанил пальцами по боковому стеклу.

– Я был другом друга одного из его друзей, – сказал он через некоторое время. – Мы как-то сразу нашли общий язык. Ему понравилось в Лондоне, но сам он был какой-то нерешительный. Ему нужен был кто-то, кто покажет ему город и будет везде с ним ходить. А мне надо было где-то перекантоваться.

Это соответствовало показаниям, которые он дал Гулид и затем Стефанопулос, – значит, могло оказаться и правдой. Стефанопулос спросила насчет наркотиков, но Зак поклялся жизнью матери, что Джеймс Галлахер не употреблял. Осуждать не осуждал, но самому ему не хотелось.

– Куда ходить? – спросил я, с трудом вписываясь в коварный поворот возле Ноттинг-Хилл Гейт. Опять пошел снег. Не такой сильный, как вчера, но его хватило, чтобы на дорогах снова стало скользко и любая неосторожность могла обернуться аварией.

– По всяким клубам, пабам, – ответил Зак, – ну, там, музеи посмотреть он хотел, галереи картинные. В общем, пошататься по Лондону.

– Это ты показал ему, где купить ту миску, что была у вас на столе?

– Не понимаю, чего она вам так далась. Обычная миска.

Я почему-то не стал объяснять, что миска, возможно, волшебная. Наверно, потому, что не хотел выставлять себя на посмешище.

– В нашей работе мелочей не бывает, – сказал я.

– Я знаю, где он ее купил, – признался Зак, – но, может, сначала позавтракаем?

Портобелло-роуд – длинная узкая улица, которая тянется, изгибаясь, от Ноттинг-Хилла до Вествея и дальше. Со времен свингующих шестидесятых, когда на Лэдброк-Гроув вместе с поп-звездами и кинорежиссерами пришли большие деньги, здесь не прекращается джентрификация. Портобелло-роуд была и остается передовой линией этого фронта. Здешний рынок стоит еще с тех пор, когда к северу отсюда лежали поля, а в речке Каунтерс-крик ловилась рыба. Антикварная же барахолка, которая каждое воскресенье притягивает сюда туристов, открылась только в сороковые, но именно она первым делом приходит на ум всякому, кто слышит название Портобелло-роуд.

Когда в восьмидесятые сытая богема уступила место истинным толстосумам, Портобелло-роуд стала индикатором перемен в жизни общества. Начиная от Ноттинг-Хилла, все небольшие викторианские особнячки прибрали к рукам те, чьи зарплаты измеряются шестизначными числами. Дорогие сетевые магазины возникали там и тут, вытесняя антикварные лавки и ямайские кафе. И только последний оплот старой жизни, муниципальные жилые дома из красного кирпича, еще стоят, как скала, на пути безжалостного потока денег. Они мрачно взирают сверху на дельцов и медиамагнатов и одним своим присутствием снижают стоимость здешнего жилья.

Яркий пример – жилой комплекс Портобелло Корт. Он, словно крепость, защищает перекрестки с Элгин-кресент, а также переход между антикварным и овощным рынками. И держит там оборону, позволяя, как в прежние времена, позавтракать в кафе всего за пять фунтов, взяв двойную порцию сосисок, яичницу, фасоль, тост и картошку. И при этом наблюдать за торговой площадкой лавки, где, как божился Зак, Джеймс Галлахер купил свою керамическую миску. Зак выбрал полный английский завтрак, а я взял омлет с грибами – кстати, неплохой – и чашку чая. На столике кто-то оставил газету «Сан», Зак взял ее, скользнул взглядом по заголовку первой полосы, гласившему «Кишечная палочка в Лондоне – данные подтвердились», и развернул на последней странице. Я же, неотрывно глядя в окно, за которым снег продолжал заметать ту самую площадку, достал телефон и позвонил Лесли.

– Как выяснить, кому принадлежит лавка на Портобелло?

Зак перестал жевать и уставился на меня.

– Звони в обработку данных, – сказала Лесли. – Им как раз платят за ответы на такие идиотские вопросы.

На заднем плане слышался уличный шум.

– Ты где? – спросил я.

– На Гауэр-стрит, – ответила она, – опять надо к доктору.

Пожелав ей удачи, я полез в записную книжку искать телефон отдела обработки данных. И тут Зак протестующе замахал рукой.

– В чем дело? – спросил я.

– Мне надо кое-в чем признаться, – сказал он, – я немного солгал.

– Да неужели?

– На самом деле не этот ларек, а вон тот, – сообщил он, указывая на лавку чуть подальше от нашей. Там продавались кастрюли, горшки, сковородки и всякие хитрые прибамбасы для кухни. Причем полчаса назад, когда мы сели завтракать, она еще работала.

– У меня к тебе один философский вопрос, – задумчиво протянул я. – Сознаешь ли ты, что, продолжая врать, сильно подрываешь мое доверие и это может повлечь негативные последствия в будущем? Скажем, минут через пять?

– Неа, – ответил Зак с полным ртом картошки, – я считаю, надо жить сегодняшним днем. Я не муравей, я стрекоза. А что будет через пять минут?

– Я допью чай.

Живя в Лондоне, никак не ожидаешь, что наступит Белое Рождество. Вот и хозяин ларька подготовился к празднику как положено: украсил все внешние стойки мишурой и поставил рядом маленькую пластмассовую елочку с табличкой: «Финальные Рождественские Скидки!» вместо звезды на верхушке. Однако теперь ему приходилось то и дело скидывать снег с навеса, чтобы тот не обвалился. Вот почему он обрадовался мне гораздо больше, чем мог бы. Его не напугало даже мое удостоверение.

– О, здравствуй, брат, здравствуй, – улыбнулся лавочник. – Правосудие, конечно, никогда не дремлет, но сегодня ты ищешь подарок для кого-то особенного, верно?

– Я ищу керамическую миску для фруктов. Вот такую. – Я показал фото на телефоне.

– А, такую, – кивнул торговец, – да, я их помню. Тот, кто мне их продал, сказал, они не бьются.

– И что, правда?

– Не бьются-то? Вроде бы да.

Торговец подышал на ладони, а затем сунул их под мышки, зябко ежась.

– Он сказал, эта посуда сделана по древней технологии, секрет которой хранится в тайне с начала времен. Не знаю уж, как по мне – обычная керамика.

– А кто вам их продал?

– Один из братьев Ноланов, – ответил торговец. – Самый младший – Кевин.

– Кто такие Ноланы?

Лавочник глянул на Зака.

– Заки, сынок, уж ты-то их знаешь, а?

Зак неопределенно дернул головой.

– Нолан и сыновья, торговцы-оптовики, – пояснил лавочник. – Точнее, теперь уже братья Ноланы, отец-то у них умер.

– Местные?

– Нет, приезжие, – ответил он и махнул рукой в южном направлении. – Сейчас обретаются где-то в Ковент-Гардене.

Я сказал спасибо и дал в знак благодарности десятку. Налаживать контакты всегда полезно, а я рассудил так: независимо от того, что мы раскопаем, к Портобелло надо приглядеться попристальней. Интересно, когда Найтингейл последний раз был здесь – уж не в сороковые ли?

– Если я тебе больше не нужен, – напомнил о себе Зак, – то, может, отпустишь?

– Ни в коем случае, – ответил я. – Давай-ка прокатимся до Ковент-Гардена.

Зак понуро опустил плечи.

– И зачем?

Затем, что ты туда не хочешь, мысленно ответил я. А еще потому, что твоя карточка уже заполнена настолько, что впору кричать «бинго!».

– Пошатаешься со мной по Лондону.

Новый Ковент-Гарден находится там, куда переместился старый, когда из главного зеленного и цветочного рынка Лондона превратился в красиво отделанную ловушку для туристов с довеском в виде оперного театра. Это на противоположном берегу, около Найн-Элмс-лейн, так что я выбрал для переправы Челси-бридж – меньшее из двух зол, ибо на Воксхолл-бридж утром рискуют соваться только те, кто либо совсем не знает города, либо работает в МИ-6[181].

Тяжелые снеговые тучи нависли над рекой, из-за чего она казалась свинцово-серой. Проезжая по мосту, я обратил внимание, что кирпичный монолит электростанции Баттерси постепенно начинают окружать вагончики-бытовки. Весь этот район, включая рынок, обречен в ближайшие годы полностью потерять свой облик в результате перепланировки городского ландшафта. И я подозревал, что в новой планировке будет господствовать архитектура в стиле «пачки пластиковых контейнеров для еды», который и так уже в изобилии встречается на обоих берегах Темзы.

Свернув с Найн Элмс, я проехал по подъездной дороге и остановился возле шлагбаума. И даже выложил установленную плату за въезд, иначе пришлось бы показывать удостоверение. А этого делать не стоило, чтобы никто никого не успел обо мне предупредить. Соответствующий мудрый совет поступил вместе с «кратким отчетом» из отдела обработки данных. За час, который я потратил на дорогу сюда, эти ребята умудрились собрать исчерпывающую информацию о «Нолане и сыновьях». Подъездная дорога ныряла под железнодорожный мост, и я, следуя указателям, въехал на территорию самого рынка. Он строился в шестидесятые, и здания внешне представляли собой увеличенную копию настоящей аркады Ковент-Гардена, только до отвратности практичную, из бетона и шлакоблоков. Теперь основная часть рынка – это два ряда сводчатых арок, в каждой из которых прячется магазин. В передней части каждой такой арки торговцы выставляют свой товар, а сзади есть разгрузочная зона для транспорта. Думаю, в рабочие часы рынок действительно впечатляет, но поскольку он зеленной, то закрывается в семь утра. Когда я доехал, все навесы были уже опущены и разгрузочные площадки толстым слоем покрывал свежий пушистый снег. Но, к счастью, Нолан и сыновья держали свою лавку не в основных рядах, а в небольшой аркаде рядом с железнодорожными путями. Их навес был поднят, а снаружи стоял видавший виды микроавтобус «Форд Транзит». Над входом виднелась надпись: «Нолан и сыновья», и она же украшала бок «Форда», правда, там краска уже потускнела и облупилась.

– Вот жадные ублюдки, – проворчал Зак, – отец двадцать лет как помер, а они все вывеску никак не поменяют!

Я припарковался за три арки от Ноланов, там, где рельсы проходили по мосту. Оттуда можно было наблюдать за лавкой, не опасаясь, что лобовое стекло залепит снегом.

Я спросил Зака, почему он не хотел сюда ехать.

– Я в том году попал в один переплет… и теперь мне сюда нельзя.

– Но ты же со мной, – напомнил я, – а я из полиции. Считай это официальным визитом.

– Ха! – бросил он. – Из полиции! Ну и дальше что? Извини, приятель, но ни фига вы там у себя в полиции не знаете, что происходит на самом деле.

– Серьезно? И что же происходит на самом деле?

– То, во что вы никогда не поверите, – ответил Зак.

– Это кто такой? – спросил я про тощего парня в синей толстовке, который вышел из лавки и побежал, то и дело спотыкаясь, в сторону основных рядов.

В такую погоду в одной толстовке на улицу выходят только те, у кого желание пофорсить возобладало над здравым смыслом. А он еще и худой, кожа да кости, – наверняка совсем задубел.

– А это и есть Кевин, – ответил Зак. – Он малость туповат.

– Так во что я никогда не поверю? – вернулся я к предыдущему вопросу.

– Может, замнем эту тему?

– Ты же сам начал.

– Скажем так, есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам, – сообщил Зак и добавил: – Это Шекспир сказал, если что.

– Уж не пришельцев ли ты имеешь в виду?

– Не пори ерунды. Но вот единорога в лесу Эппинг я видел.

– Когда?

– Давно, еще подростком, – сказал Зак задумчиво, словно и правда вспомнив. – А еще я знаю точку на одном чердаке, там самое лучшее пиво и самые клевые пиратские диски с комедиями по эту сторону от Гудзона. И знаю одну девицу, она живет на канале в Маленькой Венеции и выращивает коку под водой.

– Да ну? Может, все-таки водоросли? – переспросил я, а про себя подумал: для простого лондонского проныры этот Зак действительно многовато знает. Однако не собирался давать ему понять, что я это просек. Золотое правило полицейского: ты должен знать больше, чем все подозреваемые, свидетели и старшие офицеры до суперинтенданта включительно.

– Нет, волшебную траву, – сказал Зак. – Как-то я взял пакетик на продажу, но в итоге сам выкурил.

У него как будто вылетело из головы, что он разговаривает с копом. По моим наблюдениям, с белыми парнями такое бывает. И временами сильно облегчает работу.

Кевин Нолан шел обратно к лавке, таща за собой пару мешков с мусором. Он свалил их позади грузовичка, потом снял со стеллажа несколько деревянных ящиков, в которые стал высыпать содержимое мешков, вроде бы какую-то зелень. Делал он это нарочито небрежно и с очень хмурым видом, как ребенок, которого заставили убираться у себя в комнате.

– Как по-твоему, что это у него? – спросил я.

– Остатки товара, – ответил Зак, – можно очень дешево закупиться, если подождать до конца дня и не сильно привередничать.

Опустошив мешки, Кевин принялся загружать ящики в кузов «Форда». Гоняться за ним по городу в такую погоду мне совсем не хотелось, а потому я вышел из машины.

– Сиди тут и жди меня, – велел я Заку.

– Поверь, – сказал он, – у меня нет никакого желания выходить.

У полицейского есть множество способов обращения к гражданину. Они варьируются от ненавязчивого приглашения к беседе до превентивного удара по голове телескопической дубинкой. Я выбрал манеру бесцеремонную и властную: на таких хлюпиков, как Кевин, это всегда действует безотказно.

Расправив плечи, я подошел к Кевину, держа удостоверение в вытянутой руке.

– Кевин Нолан, – сказал я, – можно вас на минутку?

Сработало идеально. Он как раз доставал очередной ящик и, осознав, что перед ним полицейский, испуганно дернулся и прямо забегал глазами вправо-влево, словно собираясь драпануть. Потом взял себя в руки и угрюмо набычился – тоже вполне предсказуемо.

– Слушаю.

– Не надо так нервничать, – сказал я, – я не стану вас штрафовать за неправильную парковку.

Крякнув, он загрузил ящик, который держал, в машину.

– А тогда в чем дело?

Я спросил его о керамической миске, которую он вроде бы продал хозяину ларька на Портобелло-роуд.

– Глиняная миска? – переспросил он. – Типа некрашеная?

Я ответил, что да, она самая.

– А что с ней не так? – спросил Кевин. Он сунул палец в ухо и несколько раз провернул. Мне показалось, верхняя часть черепа у него сейчас откроется, как крышка.

– Где вы ее взяли?

– Не знаю, – сказал он. – Не надо на меня так смотреть. Ну не помню я, честно! Купил в пабе у какого-то чувака. С пьяных глаз, не иначе. Еле сбагрил потом.

– Слушайте, меня не волнует ее провенанс.

– Ее что?

– Провенанс. То есть краденая она или нет.

– Краденая? Да кому она нужна, это ж фуфло.

Я попросил сообщить, если к нему в руки попадет еще что-то подобное, и дал свою визитку. Он не стал демонстративно выкидывать ее у меня на глазах, и это слегка обнадеживало. Когда я сел обратно в машину, Зак поинтересовался, узнал ли я, что хотел.

Включив мотор и пытаясь вспомнить, где здесь выезд, я вслух пожаловался, что расследование не двигается с мертвой точки.

– А я не знаю, чего вам так далась эта миска, – пожал плечами Зак. – Это ж даже не предмет искусства. И цветом так себе.

И вот тут я вспомнил, что у Джеймса Галлахера на каминной полке видел статуэтку. И она была такого же тусклого рыжевато-коричневого цвета, что и миска. Я, конечно, не сильно разбираюсь в викторианских цацках, однако, на мой взгляд, тогдашние статуэтки все-таки выглядят иначе.

– А фигурку на камине Джеймс купил вместе с миской? – спросил я.

– Не знаю, – ответил Зак после долгой паузы.

То есть «да, но не хочу говорить». Это могло означать, что Зак знает о связи между миской и статуэткой – либо что он просто не умеет врать, когда его спрашивают в лоб. И то и другое вполне вероятно.

– Ладно, – вздохнул я, – подброшу тебя до дома.

– С чего бы это? – недоверчиво спросил Зак.

– Трансфер включен в пакет услуг, сэр.