Вечер следующего дня. Лагерь королевских войск под Смоленском. Шатер Сигизмунда.

Лев Сапега сидел весь красный от напряжения. Он внимательно слушал каждое слово, каждый шорох, пытался уловить каждую мысль собравшихся. Еще бы. Ведь говорил его племянник. Представитель семьи. Человек, которого он сам отправил несколько лет назад к московитам поддержать их мятеж. Этого безродного оборванца.

Как его звали?

Да плевать. Он даже шляхтичем не был. А вот те, кто стоял за ним, должны были… Он скрипнул зубами. Должны, но не смогли. А столько сил было вложено, столько средств. Племянник, достойные шляхтичи, настоящие изгои, хоть и невероятно опытные. Лисовский тому пример. Да и русских людей, самих московитов там же было много.

Но, видимо даже эти московские болваны поняли, что на троне не должен сидеть… Холоп. Тушинский лагерь был разбит.

И вот теперь, теперь славные шляхтичи отчасти превращались в разбойников, а отчасти, как его племянник, вроде бы служили королю Речи Посполитой. Почему отчасти?

— То есть ты, Ян Петр Сапега, принял деньги от самозванца и сдал ему Вязьму? — В голосе короля Сигизмунда звучала сталь.

— Мой король. — Племянник, принесший неблагозвучные и очень тревожные вести, поклонился. — Мой король. Я не имел никакой возможности оборонять этот город. Я спас людей. Привел их к тебе, чтобы ты… Ты повел нас к победе.

— Разве ты не мог задержать этого самозванца там, на востоке? Отправить нам весть, чтобы мы! — Он очень звучно подчеркнул это слово. — Мы! Смогли собраться с силами и выдвинуться тебе на помощь?

— Мой король. Это… Это было бы бессмысленно. Крепость в Вязьме, это руины. — Племянник вновь поклонился. — Часть моих людей была разбросана по окрестным селам, собирала там провиант…

— И где он⁈ — Злобно выкрикнул Сигизмунд.

Было видно, что он в бешенстве от ситуации. Еще бы, это же чистая измена. Хотя, младший Сапега, надо отдать ему должное, пытался выставить это как нужный и важный тактический отход. А старшего бесило то, злило и доводило до белого каления, что племянник сразу отправился к Сигизмунду. Не переговорил с ним.

Да, этим самым он снял возможные подозрения с литовского канцлера. Говори он с ним, король бы мог обвинить их всех в измене, а сейчас все несколько иначе. Но, черт… Льва бесило то, что он сидит и смотрит, как чертов швед дает полнейший разнос человеку, носящему его фамилию, его родичу. Парень просто выбрал жизнь и деньги, а не служение какой-то сомнительной цели. Чем Сигизмунд пошел бы к Вязьме? Какими силами?

И все это не давало совершенно никакого ответа на вопрос, где этот дьявол Жолкевский! Как под Вязьмой оказалось десятитысячное конное войско какого-то самозванца Игоря Рюриковича.

Какого к дьяволу — Игоря⁈ Они не создавали Игоря. Они вкладывались в Дмитрия.

— Мой король. — Сапега старший поднялся. — Дозволь спросить у своего родича?

Сигизмунд прожег канцлера взглядом, вздохнул, махнул рукой.

— Племянник мой. Я не буду сейчас обвинять тебя или миловать. — Нужно подчеркнуть было это перед озлобленным Сигизмундом. Сейчас важно и нужно иное. — Думаю все мы хотим знать ответы на многие вопросы, а ты… Ты был с этим Игорем. Ты видел его войско. Ты говорил с ним.

Собравшиеся на совет полковники закивали. Это было мудрым решением. Нужно понять, что же из себя представляет эта новая угроза. Как она появилась, откуда. Ведь никаких вестовых, гонцов или кого-то иного они не получали уже с неделю, если не больше. Жолкевский просто исчез где-то там на востоке. Все, кто уходил туда, не возвращались. И вот из тумана войны явился младший Сапега. Он вышел к Днепру прошлым вечером. Вместе с ним там же появились разъезды проклятых московитов.

Информация была необходима и невероятно ценна.

Ян склонил голову, ответил.

— Да, родич мой. Я говорил с ним.

— Тогда ответь, что он за человек, кто он. Что за… — Сапега кашлянул. — Что за самозванец или… Или избранный царь? Боярин? Воевода? Сколько у него людей и что он хочет? И где… Где дьявол, где войско Жолкевского? Где наши собратья?

Повисла тишина, все взгляды уставились на пришедшего с востока полковника, гетмана.

— Начну по порядку, собратья мои. Зовется этот человек Игорь Васильевич Данилов. Он говорит, что из рода Рюрика, но как ведет свои корни и к кому, это мне неведомо. Зовут его в войске господарем, хотя часть за глаза, и это я слышал, именуют царем Русским…

— Какая наглость. — Выпалил один из братьев Потоцких. — Эти московиты…– Он сморщился. — Они готовы уже кого угодно звать царем. Даже последнюю собаку.

Ян кинул на него недовольный взгляд. Все же этот человек перебил его и в высказывании этом не было никакого смысла.

— Продолжай. — Процедил Сигизмунд. Он до этого молча слушал, хотя в глазах, это было видно, зрел огонь холодной ярости.

— В войске говорят, что он собирает в Москве Земский Собор. Он сам, вроде как господарь, воевода. Людей у него конных около десяти тысяч. — Сапега задумался. — Точно знаю, что две тысячи наемных французов с ним. Видел я полковника Луи де Роуэна. Это известный мастер клинков…

Шляхта, собравшаяся в шатре, закивала. Многие знали этого человека, слышали о нем. Он служил в корпусе Делагарди и, как говорят, в поединке на саблях ему было мало равных. Только несколько выходцев из самой франции могли поравняться с ним, ну и самые лучшие, отъявленные мечники иных стран. Этот рыцарь был известен многим.

— С ним князь Трубецкой, я виделся с ним и… И перекинулся парой фраз.

— Трубецкой, это же тот, что в лагере Деметриуса был? — Дорогостайский подал голос, поглаживая бороду. Его эта ситуация тоже злила, но сел он целенаправленно не рядом с Львом. Показывал, что в этом деле они не одно целое. — Твой старый знакомый?

— Да. Он самый. — Ян Сапега кивнул великому маршалку литовскому. — С Игорем из моих знакомых ещё Заруцкий.

— Проклятый казак! — Теперь взревел второй Потоцкий. — Дезертир, предатель! Он же стоял у нас! Клялся в верности!

— Ему не заплатили, и он ушел. — Тихо проговорил одними губами, вроде бы как самому себе, старший Сапега. Винить казака, наемника за то, что он перешел к тем кто платит, сомнительное дело. Он не шляхтич, не рыцарь, ждать иного глупо. Но Сапега в целом не считал братьев, излишне ретивых и шумных, достаточно разумными людьми.

Тем временем Ян продолжал:

— Я видел еще одного князя. Воротынский, старик. Вроде он ведет полк из Нижнего Новгорода, из дальнего города с Волги. Еще есть казаки с Дона, я видел их полковника на совете.

— Совете! — Зло процедил Сигизмунд. — Ты был у него на совете?

— Да мой король. — Пожал плечами Ян. — Игорь решил, что может купить мою верность за деньги. Я решил подыграть ему. Он считал, что сможет вбить клин между мной, моей семьей и Речью Посполитой. — Сапега опустился на одно колено, продолжил говорить. — Но я верен своей земле. Мой король.

— А мне! Мне ты верен?

— Да, мой король. Поэтому я здесь, и я говорю от всего сердца.

Повисла тишина. Шляхта переглядывалась. Сам факт такого явления целого полка, который побывал в наемниках у противника, не была чем-то из ряда вон выходящим. Но чтобы так, во время осады и при таких обстоятельствах. Все же дело было не простым. Позиции Сапег могли сильно поколебаться. Или наоборот возрасти. В зависимости от того, как поведет себя король, что сделает и какие слова будут сказаны.

Ян, замерший на одном колене и смотревший вниз, в землю, продолжал.

— Московит ведет примерно десять тысяч конных. Они заняли Дорогобуж два дня назад. Пехота его отстает. Но думаю… Думаю дня через три, может четыре уже будет там. Сейчас она уже точно в Вязьме.

— Пехота? Сколько же их? — Дорогостайский задал вопрос, который был на языке у всех.

— Этого я не знаю. Пехоту под Вязьмой я не видел и не считал. Но… Но полагаю, славные рыцари, что ее не меньше, чем конницы. Есть наемники, немцы и шведы. А еще там холопы, и их тоже тысяч десять.

— Двадцать тысяч пехотинцев. — Протянул Вейхер, отвечавший как раз за наемников в стане войска Сигизмунда. — Если там десять тысяч холопов, то за неделю-две они перекопают весь берег Дона и укрепят Дорогобуж так, что… Любая атака потонет в крови. Московиты что — что, а рыть умеют, как сущие кроты.

— Если все так как ты говоришь, то где же войско Жолкевского? — Холодно спросил Сигизмунд.

Ответ витал в воздухе, но шляхта не хотела в это верить. Казалось это немыслимо, невозможно, безумно и как-то бессмысленно. Больше десяти тысяч собратьев, лучших из лучших. Почти половина крылатые гусары, растворилась где-то на востоке в этих бескрайних, беспросветных лесах.

— Мой король. Я… — Ян поднял голову. Голос его был полон скорби. — Дальше мои слова не имеют подтверждения. Я сам не видел, не мог видеть…

— Говори.

— Войско Жолкевского прошло через Вязьму. Последний вестовой, что добрался ко мне, поведал, что они прошли исток Москвы-реки и впереди их ждет противник. На Смоленской дороге. Где-то близ Можайска.

Стояла мертвая тишина, шляхта слушала, лица их кривились.

— Потом, еще до прихода к Вязьме московитов ко мне привели одного мальчишку. Он назвал себя Кшиштоф Бонар. Он был гусар из Олькуша. Состоял в хоругви Александра Зборовского. Черной. Он поведал мне, что… Что все рыцари мертвы.

Тут начался настоящий хаос. Братья Потоцкие вскочили, орали что-то, как безумные. Маршалок откинулся назад, выругался, обхватил голову руками. Вейхер тряс головой. Остальные шляхтичи потрясали кулаками и выдавали бессвязные злые фразы. Обвиняли Сапегу во лжи.

— Тихо! — Вскинул руку Сигизмунд. — Тихо, братья. Тихо.

— Клянусь богом, мой король. — Продолжил Сапега. — Я не поверил ему. Я посадил его под замок, как умалишенного. Думал это дезертир. Хотел подождать каких-то сведений. Выждать день или два. И тут… Тут явились московиты. Тогда. Тогда я допросил этого Кшиштофа еще раз. И он… Он сказал мне о многом.

Сапега, повысив голос и прорываясь через негодующие вопли пересказал вкратце то, что поведал ему молодой крылатый гусар.

— И где же этот человек?

— Я не знаю. — Пожал плечами Ян. — Он… Он бежал, как мне кажется, и попал в лапы русским.

— А почему ты не послал вестовых?

— Я посылал. — Сапега вновь опустил глаза. — Я писал письма. Но… Но в окрестностях Вязьмы и Дорогобужа, как я сообщал раньше, действует несколько банд. Это местные дворяне, которые отлично знают все эти проклятые леса. Полагаю… — Он перекрестился. — Наши братья, мои верноподданные, были пойманы и убиты. Большой отряд, чтобы он точно пробился к тебе, мой король, я послать… Не догадался. Моя вина. А потом было уже поздно.

Повисла тишина. Шляхта была шокирована, зла, раздражена. Старший Сапега смотрел на своего племянника с полнейшим непониманием, а что делать дальше. Пожалуй, лучше бы он погиб там в Вязьме, вступив в неравный бой с этим очередным московитским цариком. Больше толку было бы для семьи. А сейчас, сейчас что?

Король в ярости. Эта тысяча человек, что привел Ян, под подозрением.

Это настоящий хаос в военном лагере. А смятение на войне — первый признак поражения.

Нет, это не Сапега обхитрил московита и ушел, это Игорь Васильевич специально все так провернул. Ему нужна паника здесь. Нужен разброд и шатания. И тут старшему Сапеге пришла в голову очень неприятная, но весьма толковая мысль. А может быть. Может быть? На этой панике удастся как-то выехать и выиграть? Смоленск! Этот город нужен только Сигизмунду. Речи Посполитой он не особо — то сдался. Великому Княжеству Литовскому от того, что король возьмет его, пожалуй только хуже. Мощный экономический центр, неподконтрольный им. Прямо рядом, под боком.

Может из всего этого навалившегося дерьма можно вырастить вполне толковую поросль?

— Родич мой. — Процедил Лев. — И о чем же ты говорил еще с этим Игорем?

— О многом. Он хотел знать о наших силах под Смоленском.

— И ты, конечно же… Молчал? — Выдавил Сигизмунд, бросив злобный взгляд на канцлера литовского

— Нет, мой король. Но я сказал только то, что этот московит и так знал. Заруцкий. Предатель. Он многое рассказал. Игорь знает про то, что к нам идут пушки. Он знает, что… Что у нас перебои со снабжением и жалованье наемникам…

Сигизмунд сморщился, вскинул руку, приказывая остановиться.

— Так, может быть он что-то передал? — глаза его сузились. — Может он просит мира? На каких условиях.

— Мой король. Я не хотел бы… Это… Это…

— Говори, это приказ! — Сказал, как отрезал, Сигизмунд.

— У меня с собой письмо к тебе, мой король. И этот московит, он… Он… Он вызывает тебя на суд божий.

Что тут началось…

А Лев Сапега откинувшись от стола переглянулся с маршалком. Тот кивнул ему, в знак понимания происходящего. Этот Игорь был чертовски умен. Он ставил короля в нелепое, неловкое положение. Заставлял принимать неприятные решения.

И Сапеге и Дорогостайскому было понятно, что Сигизмунд не согласится. А это, как-никак, подрыв авторитета короля. А еще, Сигизмунд не сможет, не в силах собрать войско и повести его к Дорогобужу. Если он это сделает, то так ослабит осаду Смоленска, что рискует, вернувшись из похода, начать все сначала. Деньги подходят к концу, войско бродит и частично превратилось в разбойников, лучший из полковников, коронный канцлер Польши, погиб. Да, это страшная потеря. Но факт есть факт, с ним ничего не поделаешь. Десять тысяч рыцарей сложили свои головы. Это ужасно, но там почти все были поляками, а не подданными Великого Княжества Литовского. На севере, насколько известно Сапеге, война со Швецией тоже идет не очень-то хорошо. Хоткевич творит чудеса военного ремесла, но сил у него тоже мало.

Может, это знак? Это шанс что-то изменить?

Сидящий напротив маршалок, судя по всему,думал так же.

* * *

Отъехав от Дорогобужа своим малым воинством километров на десять, я вызвал к себе на разговор Ивана Зубова. Мы чуть отступили с дороги, а полку был краткий привал.

— Чего хотел, господарь? — Смотрел он на меня словно коршун голодный. Взгляд тяжелый был у этого служилого. Многое он повидал за последние месяцы такого, что доброму человеку видеть не стоит. Звереет от такого любой. Душа терзается муками.

— Скажи, как к Смоленску лучше всего пройти… — Понял, что телохранители мои за спиной напряглись. Да и в лице этого изможденного дворянина приметил я удивление. — Зайти так, чтобы ляхи нас не приметили.

Глаза его на лоб полезли.

— Господарь. Полтысячи не иголка. В стоге сена не утаишь.

— Надо, Иван.

Он смотрел на меня и задал вопрос в лоб.

— Ты таким отрядом их побить всех хочешь? Так не выйдет. Там лагерей несколько. Каждый пан себе острожек соорудил. Хотя… — Он скривился. — Строят они отвратно. Никогда паны копать не умели.

— Мне конкретный стан нужен. — Я смотрел ему в глаза пристально, со всей решительностью. — Тот, что дальше всего на запад. Самого Жигмонта стан.

Карта у меня была. Нарисовали мы ее вместе с Заруцким, а потом еще я туда внес некоторые наброски и поправки. Окружен Смоленск был толково. Но, как верно отметил мой собеседник, копать паны никогда не любили и этим не отличались. Саму крепость контр — валами кое-как окружили, да и свои лагеря. Но именно кое-как. А почему? Думали не придет к ним никто, не спросит за погромы и разбой. Чувствовали силу свою, ощущали себя хозяевами положения.

Но ситуация понемногу менялась.

Иван вздохнул, задумался. Помолчал минуту, потом начал пояснять.

— Тут смотри, дело какое, господарь. Если идти на юг, чтобы через Днепр не переходить, то… То Жигмонт же не дурак. Там, как леса кончаются, болота между Лоскной и Сожью. Не то чтобы непролазные, но нам полутысячей тяжко пройти будет. А за ними по той же Сожи, уверен, дозоры. Там леса меньше. Увидеть нас могут. Но, с иной стороны, оселков меньше. Хотя…– Он сморщился. — Оно по всей смоленщине их меньше. Падаль эта, зараза шляхецкая, пожгла все, пограбила.

Я вникнул, проговорил.

— А если с севера?

— Тут проще. Тут лесов больше. Дорогу знаю. Но… — Он мотнул головой. — Она через Днепр туда, потом обратно. Смоленск — то на нашей стороне стоит. И лагерь Жигмонта на нашей.

— А дорога значит два раза через Днепр переходит?

— Ну да. — Он пожал плечами. — Она бы может и виляла, но говорю же, болота. Проще тут, куда твои люди пошли к переправам, раз перейти, а второй уже у Смоленска. А дорога — то дальше по той стороне идет и ползет все на запад.

— Переправиться обратно можно?

— Есть место. Только… Только полтысячи. Это же…

— Мне полтысячи там не надо. Полтысячи, для иных дел потребно. — Ухмыльнулся я. — Проведешь?

Он плечами пожал.

— Могу. Только, зачем? Это же смерть верная. Полутысячей на двадцать лезть. Даже если так… Ночью.

— Мне двадцать тысяч не надо, мне один нужен. Один пленник. — Я уставился на него, смотрел прямо в глаза. — Король польский, Жигмонт. Пленю его и конец всему.