Сейчас, когда я заканчиваю шлифовать эту главу, мне нужно параллельно собираться с силами, чтобы вернуться к преподаванию и исследованиям в университете офлайн после полутора лет ковидных ограничений. Живо помню, как мы получили первое предписание «оставаться дома» и как я очень быстро стала чувствовать себя вовсе не школьницей, у которой отменились уроки из-за снегопада, а птицей в клетке. Поскольку я одновременно и экстраверт по натуре, и не из тех, кому нравится, когда ими командуют[321], этот переход дался мне нелегко. Но знаете что? Я привыкла. Кое-что даже начало мне нравиться – скажем, возможность весь день разгуливать в удобных штанах и когда во время рабочих совещаний собаки греют мне ноги. Теперь, когда принято решение, что ситуация стала «достаточно безопасной», чтобы вернуться на работу в офис на несколько дней в неделю, оказалось, что в реальной жизни общаться с людьми крайне утомительно[322]. Хотя пандемия, несомненно, затронула жизнь кого-то из вас особенно сильно, я уверена, что она сказалась на каждом – да так, что мы никогда этого не забудем[323]. Теперь, когда прошло полтора с лишним года, я убеждена, что каждый, кто читает эту книгу, уже совсем не тот, что был в начале пандемии. Понимаете, так уж устроен наш мозг. Он формируется под воздействием опыта, чтобы мы могли приспособиться к любым, самым разным ситуациям, даже явно неоптимальным. Это, пожалуй, одна из самых человеческих особенностей мозга. Более того, согласно некоторым современным представлениям о человеческой эволюции, наши предки претерпели «когнитивную революцию»[324] именно потому, что были вынуждены адаптироваться. Есть данные, что размер мозга наших предков увеличивался каждый раз после периодов крайне нестабильного климата[325], и на этом основании было выдвинуто популярное объяснение, почему мы наделены такой феноменальной гибкостью: просто те гоминиды, которые не сумели адаптироваться к резким переменам в окружающей среде, не выжили. А те, кто умел думать и гибко реагировать, лучше приобретали новые навыки, когда среда, только что стабильная и гостеприимная, вдруг становилась враждебной и непредсказуемой и переставала прощать ошибки. Иначе говоря, мозг современного человека прошел отбор благодаря способности учиться и приспосабливаться к изменчивым условиям. На протяжении поколений способные ученики и гибкие мыслители порождали себе подобных, и у их потомства возрастали размеры мозга и черепа. За это пришлось платить – главным образом тем, что теперь роды стали опаснее. В результате матери стали рожать детей на более ранних стадиях развития[326]. Современные младенцы, у которых мозг составляет всего 27 % от мозга взрослого, подготовлены к тому, чтобы шлепнуться на бегу на землю, даже меньше, чем их доисторические предки. Более того, у них не хватает силы и координации движений, чтобы всего-навсего держать голову вертикально – они учатся этому лишь в два-три месяца[327]. Хотя человеческие детеныши рождаются более слабыми и беззащитными, чем у многих других животных, эти недостатки отчасти компенсируются невероятными способностями к научению. Вместо заложенных природой инстинктов наше предустановленное программное обеспечение состоит в основном из набора мощных механизмов научения, которые позволяют нам адаптироваться к кардинально разным условиям. В результате люди сегодня расселились по всей планете и прекрасно себя чувствуют в любой среде. Хотя я правда не знаю, застану ли такое, но легко представляю себе будущее, в котором человеческий ребенок, выросший на Марсе, где гравитация составляет всего 38 % земной, добивается гораздо больших успехов в спуске по лестнице на трехколесном велосипеде! Однако за такую поразительную гибкость приходится платить, и главным образом тем, что при рождении человек не обладает никакими сколько-нибудь существенными представлениями об устройстве мира. Американский философ Уильям Джеймс, один из основоположников психологии как науки, поэтически писал в своих «Принципах психологии»[328]: Ребенок, на которого одновременно нападают его же собственные уши, глаза, нос, кожа и внутренности, ощущает все это как что-то единое, перепутанное, цветущее, гудящее, и до конца жизни наши стремления свести все воедино вызваны тем, что когда-то размах и огромность всех ощущений, которые мы только замечали, сливались воедино в одном и том же пространстве. Естественно, «одно и то же пространство» – это наш мозг, а в этой главе мы поговорим о том, как он учится упорядочивать эту «огромность всех ощущений» во внешнем мире, в который он попал, когда родился. Поскольку никто не помнит, как это – родиться и попасть во что-то «единое, перепутанное, цветущее, гудящее», сложно оценить, насколько ваш опыт формирует миропонимание. Но если вам случалось, обсудив с кем-то некое событие, в котором вы оба участвовали, остаться под впечатлением, будто один из вас бредит, настолько разные у вас воспоминания, наверное, вы понимаете, о чем я. Это может злить до безумия, поскольку, взглянем правде в глаза, наш мозг создает нашу личную версию реальности донельзя правдоподобно. Помните пресловутое платье?[329] Когда у кого-то реальность отличается от вашей, это может ощущаться как газлайтинг, но вполне вероятно, что каждый из вас излагает свою версию истины[330]. В конце концов то, что человек помнит о событии, отражает особенности того, как он его воспринял. Научное объяснение этого явления сводится к различиям в точке зрения. Словосочетание «точка зрения» особенно хорошо подходит для описания феномена, который возникает, когда мозг формируется под воздействием особого набора жизненных впечатлений, поскольку оно описывает и физическое место человека в пространстве, и его мысленную позицию, которая позволяет интерпретировать опыт. В общем, идея в том, что мы воспринимаем одно и то же событие с разных «мест» – это относится и к чувствам, и к когнитивным процессам. Это не должно быть для вас такой уж неожиданностью, если учесть все, что вы теперь знаете. В части I книги мы обсуждали, как разное устройство мозга влияет на наше понимание мироустройства и поведение в окружающем мире. Затем, в предыдущей главе, мы говорили о том, как разные способы сосредоточиться влияют на то, что привлекает наше внимание и, следовательно, определяет сознательное восприятие события. Сейчас я расскажу, как жизненный опыт формирует мозг и создает ту призму, сквозь которую мы смотрим на мир, и в буквальном, и в переносном смысле. Прежде чем углубиться в подробности, вернемся немного назад и вспомним процесс интерпретации, о котором говорили во введении. Когда вы еще почти ничего не знали о том, как устроен ваш мозг, я нарисовала картину мощной, но дискретной и конечной машины по обработке информации, которая изо всех сил старается осознать непрерывный бесконечный мир и для этого сначала снимает серию стоп-кадров окружающего мира с низким расширением, а потом восполняет пробелы. В этой главе мы подробнее поговорим о том, как наш жизненный опыт влияет на «соединение точек». Только не забывайте: когда я говорила о процессе интерпретации в мозге, я не имела в виду осознанную интерпретацию, которая приводит вас к заключениям вроде: «Этот человек сказал Х, но я точно знаю, что на самом деле он имел в виду Y»[331]. Я говорю о методах гораздо более убедительного воссоздания реальности – о том, что бывает, когда осознаются все до единого пакеты информации от ваших нейронов чувственного восприятия. В конце концов, моя цель – помочь вам вспомнить, что ваш мозг не просто пассивно смотрит на мир. Он творит ваше восприятие реальности через призму, созданную жизненным опытом. Обычно это происходит настолько быстро и автоматически, что вы уже не можете различить, что в вашем восприятии действительно почерпнуто из внешнего мира, а что додумал мозг. Приведу низкотехнологичный и не очень страшный пример. Взгляните на рисунок. Что вы видите? Большинство из вас ответит, что видит трехмерный куб, нарисованный черными линиями, на черном фоне в крупный белый горошек. Но если вы сосредоточите свое внимание на одном из белых кружков, то поймете, что на черном фоне линии, которыми очерчены ребра куба, в действительности не прорисованы. Картинка состоит из нескольких белых кругов, перечеркнутых черными отрезками, отчего они похожи на небрежно нарезанные пиццы. А кубик ваш мозг достраивает на основании того, что ожидает увидеть. Этот обман зрения, как и десятки других, которые вы найдете в Сети, – забавные примеры, придуманные психологами, изучающими зрительное восприятие. Подобные картинки хорошо показывают, что ваш мозг постоянно что-то сочиняет. В вашем восприятии статичные двумерные изображения, мелькающие на экране телевизора, становятся подвижными и объемными, и точно так же гладко и бесшовно вы заполняете пробелы в разговоре по мобильному телефону, когда большинство информации из речевого сигнала срезается. Все это «заплатки», которые накладывает мозг, чтобы осмыслить полученные неполные данные. Но, как вы узнаете из этой главы, такие «заплатки» дорого обходятся, особенно когда мозг пытается действовать в среде, к которой не успел приспособиться. В следующем разделе мы обсудим, откуда они берутся, – я расскажу вам, какими способами учится мозг и что ему следует ожидать на основании накопленного опыта. Как вы учитесьБольшинство тех, с кем я говорила, четко представляют себе, к какому типу учеников относятся. Но вот в чем загвоздка: когда они говорят о себе при помощи ярлыков типа «визуал» или «кинестетик», они имеют в виду то, какую модальность инструкции предпочитают. Большинство из нас представляют себе обучение – будь то школьный класс или видео на YouTube – как некие прямые инструкции, которые человек может использовать, поскольку владеет языком. Однако в основном мы учимся гораздо пассивнее. Более того, лучшие ученики на свете – младенцы – вообще не могут выполнять инструкции, поскольку у них система языка и речи еще не функционирует в полной мере. С точки зрения нейрофизиологии обучение – это любой процесс, при котором полученный опыт влияет на то, что вы будете думать, чувствовать и делать в дальнейшем. И если внимательно посмотреть на работающий мозг, налицо будут признаки научения – и забывания – причем они проявляются постоянно, в любой момент бодрствования[332]. Дело в том, что опыт всегда оставляет отметины[333]: когда вы идете по песку, ваше движение записывается, потому что вы слегка смещаете миллионы песчинок, – так и любой ментальный опыт оставляет физические изменения в связях нейронов, а это влияет на их коммуникацию в будущем[334]. Особое место среди процессов, которые формируют мозг, занимает так называемое хеббовское обучение[335]. Суть этого биологического механизма состоит в том, что ваш мозг непрерывно ведет статистику, насколько часто то или иное явление встречается в вашем окружении. Приблизительно как спортивные команды ведут статистику достижений своих игроков и с ее помощью решают, кого купить и кого продать, так и ваш мозг умеет подсчитывать частотность разного типа событий и при помощи этой системы и полученной неполной информации прогнозировать, что произойдет далее с большей долей вероятности. К счастью, ведение этой статистики не требует никаких подсчетов с вашей стороны, мозг делает все сам, и эта работа ведется через взаимосвязи между нейронами-сплетниками при помощи того инструментария, который определяет, кто с кем разговаривает и насколько громко. Как вы, наверное, помните из главы «Синхронизация», выбор нужного момента – главное в организации такой коммуникации. Оказывается, это главное еще и для обучения. Когда два нейрона по соседству возбуждаются более или менее одновременно, связи между ними укрепляются, а это повышает вероятность, что один из них поймает сообщение второго. На самом деле принципы хеббовского обучения несколько сложнее, но я никогда не забываю броский слоган, который узнала еще на младших курсах: «Если нейроны одновременно возбуждаются, они соединяются»[336]. И чем чаще это происходит, тем крепче становится связь между нейронами. Для вашего мозга это способ восполнить пробелы. Раз события А и Б практически всегда происходят одновременно, он предполагает, что они составляют одно и то же «нейронное событие». В дальнейшем, даже если мозг получает данные только о том, что во внешнем мире произошло А, он заключает, что Б тоже имело место, и создает для вас соответствующий опыт – приблизительно как испытуемые в ходе эксперимента Чечере видели две вспышки света, когда слышали два звука в разных «окнах» альфа-ритма, даже если им показывали только одну вспышку. Поскольку хеббовское обучение влияет на мозг всю жизнь, задействованные в нем миллиарды нейронных связей обладают такой силой, что служат своего рода исполинской базой данных, где отражено, с какой вероятностью с вами произойдет любое событие из тех, что случались на вашей памяти. Лично моему мозгу нужно совсем мало данных, чтобы понять, что происходит, когда я вижу, как по нашей улице проходит человек с собакой. Поскольку сама я гуляю с собаками почти каждый день, в моей базе данных хранятся тысячи подобных эпизодов. В результате у меня очень развита нейронная сеть, посвященная всякого рода деятельности с участием собак. Это помогает мне решать сложную задачу по распознаванию зрительных образов, когда нужно определить, что за непонятное трехмерное подвижное создание привязано к веревке, которую держит вон тот человек, – несмотря на то, что собаки бывают самых разных цветов, размеров и форм. Честно говоря, я не особенно ценила этот важный (для меня) механизм приспособления, пока в один прекрасный день не увидела в своем квартале человека, который выгуливал двух козочек! Поскольку мой мозг уже заполнил графу «кого, скорее всего, он ведет на поводке», мне пришлось остановиться и добрую секунду глазеть на него с видом зависшего компьютера, прежде чем до меня дошло, на что я, собственно, смотрю. Дело совсем не в том, что распознать козу труднее, чем собаку[337]. Если бы я ехала по сельской местности и увидела там сарай за зеленой лужайкой, мне было бы, наверное, гораздо проще узнать козу на лужайке, чем решить, что передо мной пес дизайнерской породы бернедудель. Дело в том, что после 40 с лишним лет любви к животным мой мозг накопил очень много информации о том, где и когда чаще всего встречаешь те или иные виды братьев наших меньших. И на пересечении областей поиска «Моя улица» и «Ведут на поводке» теперь у меня два ответа: «СОБАКА» прописными буквами, поскольку это в несколько тысяч раз вероятнее другого занятного варианта – «коза». Такие «заплатки», которые накладывает наш мозг, необходимы для выживания. Даже если бы в наших силах было проверять все всплески энергии в своем окружении и строить точную картину снизу вверх, на уровне деревьев, это отнимало бы у нас столько времени, что мир успел бы измениться, пока мы его осмысляем. Тогда мы принимали бы решения на основании картины мира, устаревшей на несколько секунд. Переходить дорогу – с собакой или без – сулило бы верную смерть. Однако опытный мозг, адаптируясь к конкретному окружению, теряет способность понимать все то, с чем не сталкивается регулярно, – точно так же, как специализированная область мозга теряет способность к многозадачности. Исследование Патриции Куль, моей талантливой коллеги, которая всегда вдохновляет меня на подвиги, показало, что именно это и происходит, когда ребенок погружен в среду родного языка[338]. Младенец рождается «гражданином мира», говорит она, потому что слышит и различает разные речевые звуки, относящиеся ко всем языкам планеты [339]. Но пока что он не владеет никаким из них достаточно хорошо. Потом, набравшись опыта слушания одного конкретного языка, мозг младенцев адаптируется к звукам родной речи[340]. Однако одновременно с этим дети теряют способность слышать и воспроизводить звуки, с которыми не сталкиваются. К полугоду уже видно, что их мозг тонко настроен на звуки ближайшего окружения. И хотя старшие дети и даже взрослые способны научиться звукам новых языков и в дальнейшем, это дается им гораздо труднее. Поэтому у большинства из них остается устойчивый акцент, а поскольку они сами его даже не слышат, им тем более трудно исправить свою манеру говорить. Теперь, когда вы знаете, как хеббовское обучение формирует мозг на основании жизненного опыта, и понимаете, каковы плюсы и минусы этого механизма адаптации, в следующем разделе мы поговорим о том, к каким типам жизненного опыта адаптируется ваш мозг. Какой опыт формирует ваш мозг?Прежде чем углубиться в то, как неповторимый жизненный опыт влияет на нашу картину мира, я хотела бы прояснить, что считается опытом, если речь идет о формировании вашей точки зрения. Коротко говоря, вы учитесь на своем нейронном опыте. Мозгу неважно, откуда в него поступают сигналы – от чего-то такого, что вы наблюдали во внешнем мире, или просто от фантазий во время поездки на автобусе. На ландшафт базы данных в вашем мозге одинаково влияют электрические бури, возникающие в обоих случаях. Если вдуматься, легко догадаться, почему это так. Если вы вспоминаете какой-то неприятный или постыдный случай, вы заново проживаете ту ситуацию, испытываете эмоции[341] – и можете даже покраснеть или прослезиться! Это происходит потому, что процесс вспоминания приводит ваш мозг почти в то же состояние, что и тогда, когда он фиксировал это событие. И воспоминания, и повторные переживания тех или иных эпизодов мозг засчитывает как отдельные обучающие события. Скажем, прогулка по тропинке вдоль моря во второй раз заставляет забыть подробности первой прогулки и делает дорогу более узнаваемой – так и повторное переживание изначального воспоминания меняет его природу и повышает вероятность, что вы и в дальнейшем будете вспоминать это событие. Этот механизм обеспечивает, что и воспоминания, и даже полностью воображаемые события оказывают обучающее воздействие, приблизительно такое же, как и при обработке в мозге актуальной информации о реальной жизни[342]. Ровно один раз в жизни мне удалось применить эти знания, чтобы одержать большую материнскую победу. Когда Жасмин было года четыре, она пошла заниматься гимнастикой. Она была очень сильной и грациозной девочкой, но при этом раза в два крупнее большинства сверстников. От этого некоторые силовые упражнения давались ей с огромным трудом, а особенно одно – подъем с переворотом, – и это мешало ей перейти на следующий уровень. Тем из вас, кому удалось избежать гимнастики в детстве, объясню на словах, в чем суть этого упражнения. Чтобы сделать подъем с переворотом, нужны чудовищно сильные мышцы пресса и верхней половины туловища, а также турник. Сначала стоишь обеими ногами на земле и берешься руками за турник. Потом одним плавным движением подтягиваешься грудью к турнику и резко поднимаешь ноги вверх, после чего кувыркаешься через турник ногами вперед[343]. Жасмин овладела всеми упражнениями на своем уровне, но без подъема с переворотом не могла двигаться дальше. Она тренировалась несколько месяцев – и на детской площадке, и в перерывах между тренировками в зале, словом, везде, где только могла. И у нее почти-почти получалось – только никак не удавалось перетащить попу через турник без небольшой помощи с земли. И вот вечером, накануне последнего занятия в учебном году она призналась, что ей до смерти обидно, что все ее подружки перейдут на следующий уровень, а она нет, потому что не может выполнить подъем с переворотом. Да, положа руку на сердце, я пришла в ужас, но виду не показала. Жасмин растила мама-одиночка, которая одновременно училась в университете. Не думаю, что мы с ней были прямо-таки избалованные жизнью снежинки, но – честное слово! – я просто не могла вынести огорчения на ее мордашке. Конечно, я и сама убеждена, что терпение и труд все перетрут (вероятно), но как человек, практически лишенный физических талантов, понимала, что у этого принципа есть жесткие пределы применимости[344]. В тот момент отчаяния мне пришло в голову применить знания о роли воображения в спорте, которые я приобрела на занятиях в университете[345]. – А ты можешь представить себе, что делаешь подъем с переворотом? – спросила я, уютно укрывая Жасмин одеялом. – Да, – сказала она. – Отлично, тогда потренируйся в уме, – посоветовала я ей. Мы вместе разобрали весь процесс по этапам. Я попросила ее вспомнить, что она ощущала, когда ей удавалось перекувырнуться через турник с минимальной помощью тренера. Вместе мы нарисовали мысленную картину – оттолкнуться, подтянуться, перекинуть ноги – и вжух! Честно говоря, я ни на грош не верила, что это поможет. Просто я из тех, кто живет по принципу «Надо же что-то делать». Но чтоб меня! Жасмин выполнила подъем с переворотом на следующем занятии, и с тех пор, кажется, у нее не было ни одной неудачной попытки[346]. Воспоминания о том, как мы силой воображения заставили Жасмин освоить это упражнение, проложили и в моем, и в ее мозге протоптанную тропку. Мы сразу напоминаем друг другу об этом эпизоде, когда нас что-то тревожит, а тревогу можно считать умственным упражнением в чем-то таком, чего ты в реальности не хочешь. Продолжая изучать разновидности мысленного опыта, формирующего ваше миропонимание, постарайтесь не забывать, что с точки зрения вашего мозга реальность, которую вы помните и представляете себе и по поводу которой вечно брюзжите, засчитывается как данные, при помощи которых мозг адаптируется к окружению. В следующем разделе мы еще поговорим об одном типе опыта – языке – и о том, какое мощное воздействие он оказывает на мозг. Оценка языкового опытаОсновная мысль этой главы состоит в том, что жизненный опыт формирует мозг, в результате чего он оказывается лучше приспособлен к аналогичным ситуациям в будущем. Увы, я не смогу придумать тест, который охватил бы все многообразие жизненного опыта, сформировавшего вашу точку зрения, и даже если бы могла, все равно по большей части это было бы то, что никто не изучал в лаборатории. Поэтому я решила сделать упор на одном аспекте, общем почти для всех людей, поскольку известно, что он оказывает глубочайшее воздействие на разум и на мозг: это язык или языки, на которых мы говорим. Дело в том, что язык настолько глубоко влияет на мышление, чувства и поведение, что мы пользуемся им в бодрствующем состоянии практически постоянно. Я выбрала несколько пунктов из теста «Знание и владение языком» (Language Experience and Proficiency Questionnaire, LEAP-Q), которым мы пользуемся в лаборатории. Этот тест разработали Блуменфельд и Каушанская[347]. Сокращенный языковой тест 1. Перечислите все языки, которые вы знаете, в том порядке, в каком вы их изучали. 2. Представьте свою обычную неделю. Сколько в процентном отношении вы пользуетесь каждым из этих языков? Считайте не только те случаи, когда вы говорите на том или ином языке, но и те, когда вы слушаете песни или смотрите телепередачи. (Проверьте сумму: в целом с учетом всех языков должно получиться ровно 100 %). 3. Если вы говорите больше чем на одном языке, в каком возрасте вы научились говорить на втором языке? То же самое укажите для третьего языка и т. д. – для всех, которые вы знаете. 4. Если вы свободно владеете не одним языком, а несколькими, в каком возрасте вы почувствовали, что свободно владеете вторым языком? То же самое укажите для третьего языка и т. д. – для всех, которыми вы владеете свободно. 5. Если вы говорите больше чем на одном языке, укажите степень владения вторым языком по шкале от 1 до 10 по следующим параметрам: • говорение; • слушание; • чтение. ВНИМАНИЕ! Если вы знаете только один язык, поставьте здесь нули. Насколько разнообразна ваша языковая статистика?Здесь нет особого смысла говорить о том, насколько вы типичны, поскольку для этого мне нужно знать, откуда вы родом. Если вы живете, например, в Люксембурге и утверждаете, что знаете только один язык, вы в абсолютном меньшинстве. Во многих американских городах все совсем наоборот[348]. Вообще-то логично – ведь эта глава посвящена адаптации к лично вашему окружению. Помните, что язык – это только один пример адаптации. Но поскольку он опирается на статистические данные, которыми мы пользуемся непрерывно в состоянии бодрствования, это хороший показатель того, насколько ваш мозг адаптирован. Если вы знаете всего один язык или владеете вторым языком лишь отчасти (оцениваете степень владения им в 4 балла и ниже) либо выучили его достаточно поздно (уже после подросткового возраста), ваш мозг настроен на родной язык точнее, чем при более разнообразном языковом опыте. У этого есть и преимущества, в частности ваш мозг, скорее всего, лучше подготовлен к тому, чтобы пользоваться единственным языком, чем мозг человека, который знает несколько языков. Грубо говоря, это потому, что те, кто говорит на нескольких языках, вынуждены рассматривать больше вариантов, когда обращаются к своей памяти, чтобы понять или сформулировать высказывание на каком-то из известных им языков[349]. Им нужно сначала разобраться с конкуренцией между языками, а потом воспользоваться каким-то одним. Это значит, что их мозгу нужно на долю секунды больше, чтобы осмыслить тот или иной фрагмент лингвистической информации даже на том языке, которым они владеют лучше всего. Однако, как вы еще узнаете из этой главы, возможность пользоваться большими массивами статистических данных разных типов – это тоже полезно. У тех, кто имеет дело с несколькими языками, не только шире диапазон вариантов поведения[350], они еще и учитывают больше информации, когда принимают решение о тех или иных действиях, например, каким из известных им языков уместно воспользоваться в нынешнем контексте. Но за это надо платить, и чем больше разных способов реакции «в поле» надо учитывать, тем больше времени на это уходит. Коротко говоря, когда мозг сталкивается с обширным объемом данных, это замедляет обработку информации в любом конкретном окружении и контексте, зато подготавливает человека к большему количеству разных ситуаций. Так насколько широко или тонко настроен ваш мозг на язык? Когда будете оценивать свои ответы, не забывайте, прошу вас, что язык, как и большинство всего, о чем мы говорили в этой книге, – явление многостороннее, и его нельзя характеризовать точкой на какой-то оси от «одноязычного» до «многоязычного» через «двуязычный». Мы в своей лаборатории исследовали различия в структуре мозга и когнитивных навыках по четырем аспектам языкового опыта: (1) насколько рано испытуемый сталкивался со вторым языком (и сталкивался ли вообще), (2) насколько хорошо человек владеет вторым (или следующим по доминированию) языком, (3) насколько часто человек сейчас пользуется каждым из языков, которые знает, и (4) насколько похожи друг на друга языки, на которых он говорит. Каждый из этих аспектов связан с тем, как ваш мозг опирается на накопленный опыт, когда определяет, как вы толкуете окружающий мир и как в нем действуете[351]. Обратите внимание, что ни один из этих вопросов не касается того, сколько языков человек знает. Причина в том, что то, как языковой опыт формирует мозг, зависит от других факторов. Оставшуюся часть этой главы мы посвятим тому, чтобы на примере языка поговорить об этих факторах, об их роли и значении в широком диапазоне жизненного опыта, к которому адаптируется ваш мозг. При чем тут возраст.Эффекты раннего и позднего опытаЯзык – любопытный пример того, как опыт формирует мозг, поскольку практически у всех нас этот процесс длится всю жизнь. Скажем, большинство англоговорящих взрослых понимают значения около 20 000–35 000 английских слов[352],[353], однако в настоящий момент в языке используется более 170 000 слов. Значит, если вы любите читать, слушать подкасты или просто участвовать в разговорах на незнакомые темы, вам, скорее всего, постоянно попадаются слова, которых вы раньше ни разу не слышали. Может быть, вы даже почерпнули несколько новых для себя словечек из этой книги. Однако большинство из нас понимают, что гораздо легче изучать языки в детстве, чем овладевать ими уже взрослыми. Отсюда вопрос: какой объем обучения происходит в первые годы жизни, когда мы пытаемся осмыслить окружающее нас «что-то единое, перепутанное, цветущее, гудящее», и к чему мы приспосабливаемся потом? Короткий ответ таков: в разных частях мозга есть разные «окна адаптации». Проще говоря, мы можем разделить участки мозга на три типа на основании того, насколько охотно и как долго они готовы воспринимать новый опыт. Первый тип (это почти исключительно те участки мозга, которые регулируют жизненно важные функции организма) – независимые от опыта. Эти области отвечают за дыхание, сердечные сокращения и температуру тела, а они не особенно меняются в разной обстановке. Далее, есть области, ожидающие опыта. Это те части мозга, которым от природы предназначено[354] интерпретировать конкретные типы информации о внешнем мире, поскольку они запрограммированы получать информацию от органов чувств. У типично развивающихся младенцев свет, получаемый через глаза, попадает в затылочную кору, звуки, проникающие через уши, – в слуховую кору в височных долях по бокам мозга, а запахи, поступающие через нос, – в обонятельную луковицу, расположенную внизу передней части мозга. Поскольку нам все равно надо учиться распознавать все то, что мы видим, слышим и обоняем, младенцы постепенно нарабатывают экспертные знания о среде, где появились на свет. И, как показано Томасом Бальмесом во французском документальном фильме «Малыши» (2010), условия, в которых растят детей в разных частях планеты, и удивительно схожи, и любопытным образом различаются. Однако, поскольку наш мозг развивался еще до появления самолетов и Интернета, благодаря которым так легко перенестись из одной части света в другую, многие области, ожидающие опыта, готовы получать вводные данные лишь в особые «критические периоды»[355]. В начале жизни они жадно ждут данных и крайне податливы. Но с возрастом эти участки накапливают очень много информации об окружающем мире и все сильнее углубляются в процесс обработки всего того, что ожидают увидеть, а новый опыт из окружающего мира влияет на них все меньше. В 1970-е годы была проведена серия экспериментов, которые убедительно показали, как мощно воздействует ранний опыт на эти области мозга. В ходе этих экспериментов ученые выращивали котят в крайне специфической визуальной среде – в том числе в помещениях, где были только вертикальные линии, или в бочкообразных комнатах, где предметы на стенах вращались только влево[356]. При таких условиях мозг котят настолько жестко настраивался на те ограниченные стимулы, с которыми они сталкивались, что впоследствии они не видели того, с чем не сталкивались в первые месяцы жизни – ни горизонтальных линий, ни предметов, вращающихся вправо! К счастью, мы не растим детей в бочкообразных комнатах, однако исследования Патриции Куль показали, что нечто подобное наблюдается и у младенцев, если рассмотреть те речевые звуки, с которыми они сталкиваются с рождения. Напомню, что около года дети перестают воспринимать речевые звуки, не встречающиеся в родном языке. К счастью, некоторые части нашего мозга остаются податливыми почти всю жизнь[357]. Это зависимые от опыта участки мозга. В их числе почти все «ассоциативные» участки коры, в том числе и те, которые позволяют расширять словарный запас в течение жизни. Среди важнейших зависимых от опыта областей мозга – лобные доли, которые, как вы узнали из предыдущей главы, обеспечивают ту гибкость поведения, которая характерна для механизмов приспособления у человека. Как вы, должно быть, и сами догадываетесь, зависят от опыта и базальные ганглии. Более того, они, пожалуй, входят в число самых адаптивных участков мозга, поскольку там бурно идет дофаминовая коммуникация, повышающая нейропластичность. В следующей главе – «Ориентируйся» – вы прочитаете, какую важную роль это играет в формировании процессов принятия решений в мозге. А пока мы обсудим, какую работу мозгу необходимо проделать, прежде чем вы сможете принять информированное решение о том, как себя вести. Дело в том, что прежде, чем ваш мозг сможет научиться, что делать дальше, ему нужно составить по возможности полное представление о том, что происходит прямо сейчас. В следующем разделе мы вернемся к разговору о «заплатках» и изучим, какими способами опыт влияет на восприятие зрительной картины мира. Развивающаяся «точка зрения».Как среда определяет, что вы видитеНеожиданный, зато забавный пример того, как наш опыт определяет миропонимание, – все та же знаменитая фотография платья. Одни видят платье бело-золотым, другие черно-синим – и, оказывается, причина (по крайней мере отчасти) опять же в разнице жизненного опыта. Дело в том, что процесс распознавания цветов вообще зависит от интерпретации значительно сильнее, чем вы думаете. Возможно, вам это покажется странным, ведь вы знаете, что разные цвета – это определенные диапазоны световых волн. Вероятно, вы даже знаете, что при нормальном цветовом зрении у человека есть три разных типа рецепторов (колбочек) в задней части глаза, которые предпочтительно реагируют на короткие, средние и длинные световые волны. Казалось бы, это довольно простой способ определить, какого цвета тот или иной предмет, безо всякого «соединения точек». Так как же цвет предмета может зависеть от восприятия и интерпретации? К счастью, определить, какого цвета то, что мы видим, не так уж просто. Иначе мы, с одной стороны, не спорили бы, какого цвета платье, – но при этом были бы согласны и в том, что зеленое яблоко на закате становится красным, а в тени голубоватым[358]. Дело в том, что при отражении от предметов природа света меняется – и, соответственно, меняется длина световой волны, попадающей в мозг через глаза. К счастью, наш мозг учится на опыте, в частности, и тому, что параметры света, отражающегося от предмета, меняются с большей вероятностью, чем цвет самого предмета. Поэтому, чтобы приспособиться к разному освещению, мозг накладывает «заплатку»: проводит обзор всех длин волн в том или ином контексте и делает вывод о цвете предмета на основании их диапазона, а не абсолютного значения. Фотография платья шутит такие шутки с вашим мозгом именно потому, что у нее не существует особого контекста, который позволил бы понять происходящее и определить, какого рода свет отражается от платья. При подобных обстоятельствах разные люди делают разные предположения, каким может быть освещение на фотографии. Те из вас, кто считает платье бело-золотым, видят его таким потому, что ваш мозг на основании вашего жизненного опыта общения с источниками света предполагает, будто свет падает сзади, а платье находится в тени. Чтобы это «исправить», мозг автоматически вычитает темные синие и черные оттенки, поэтому вам остается только белое и золотое. А те, кто, вроде меня, видит платье черно-синим, предполагают, что оно хорошо освещено спереди или сверху, возможно, каким-то искусственным светом, поэтому наш мозг ничего не станет вычитать. Какой же жизненный опыт формирует наши представления об освещении? Писатель и исследователь зрения Паскаль Уоллиш проверил одну любопытную гипотезу: он исследовал, одинаково ли видят платье те, кто рано ложится и рано встает («жаворонки») и те, кто поздно ложится и поздно встает («совы»)[359]. Он предполагал, что жаворонки в целом больше сталкиваются с естественным освещением, поэтому скорее предположат, что платье находится в тени, и увидят его бело-золотым. А совы больше времени бодрствуют в темное время суток, поэтому чаще сталкиваются с искусственным освещением, поэтому с большей вероятности увидят платье черно-синим. Чтобы проверить эту гипотезу, он опросил 13 000 человек. Уоллиш обнаружил небольшое, но статистически значимое отклонение, соответствовавшее его догадке: жаворонки чаще видели платье бело-золотым, а совы – черно-синим![360] Стоит также отметить, что по тем же причинам, по которым вы не можете перестать видеть черный куб на картинке в начале главы просто потому, что я сказала вам, что его нет, вы едва ли сможете «обратить» свое восприятие платья просто потому, что узнали об эффекте освещения. Вот яркий пример ситуации, в которой ни цели, ни указания не в состоянии пересилить автоматические процессы, которым ваш мозг научился на опыте. Об этом мы еще поговорим в главе «Ориентируйся», однако, если вам прямо невмоготу научиться смотреть на платье иначе, придется систематически скармливать мозгу самые разные впечатления, связанные с освещением (естественным и потолочным), которые, как считается, влияли на процессы восприятия в раннем возрасте, причем придется пойти против опыта, накопленного за целую жизнь, и факторов, сформировавших зрительное восприятие в критические периоды. Хотя я не могу представить себе человека, которого на все это вдохновит просто желание иначе видеть цвет платья, я искренне надеюсь, что кому-то из вас будет интересно повлиять на то, как ваш мозг понимает более сложные отношения – в том числе на наши имплицитно предвзятые представления о расе, возрасте, гендере и сексуальной ориентации и так далее, сформированные в зависимых от опыта областях мозга. Хотя подобные предрассудки влияют и на то, как мы учимся ассоциировать друг с другом высокоуровневые события, происходящие одновременно или в одном и том же контексте, они влияют и на то, какое первое впечатление об окружающем у нас складывается, и это может быть крайне неприятно. Вопиющий пример подобного рода, который ученые наблюдают постоянно и последовательно в лабораториях всего мира, на самых разных выборках и при самых разных условиях, – склонность видеть оружие в размытом предмете, когда его показывают (в пространстве или во времени) рядом с темнокожим человеком, а не с белокожим. Первым этот эффект продемонстрировал Кит Пейн[361] в 2001 году[362]. Пейн провел два эксперимента, в ходе которых показал 60 не-темнокожим испытуемым серию черно-белых фотографий пистолетов и различных строительных инструментов вроде дрелей, которые быстро мелькали на экране – их показывали всего на одну пятую секунды, – после чего просил испытуемых сказать, что они видели. Хитрость была в том, что в ходе обоих экспериментов перед каждым предметом на миг показывали фотографию мужского лица, белокожего или темнокожего. Участникам говорили, что лицо – это просто знак, что сейчас покажут предмет и что к самому предмету оно отношения не имеет; так, в сущности, и было. Лица белокожих и темнокожих мужчин показывали одинаково часто перед изображениями и строительных инструментов, и пистолетов. Несмотря на это, испытуемым Пейна – если судить по скорости реакции – оказалось значительно проще узнать пистолет, если его показывали после темнокожего мужского лица, и это также оказывалось легче, чем назвать строительный инструмент, хотя после демонстрации белокожего мужчины инструменты распознавались с одинаковой легкостью. Количественно этот эффект был довольно мал[363], но то, что он говорит об обучении и о мозге участников, имеет колоссальное значение. Оказалось, что различить пистолет после темнокожего лица испытуемым проще всего, а это указывает, что в среднем нейронные базы данных участников содержали в себе достаточно прочную связь между темнокожим мужчиной (А) и оружием (Б), что позволило им почти моментально соединять эти образы. Иначе говоря, самое простое объяснение, почему испытуемые быстрее узнавали пистолет после темнокожего лица, состоит в том, что, когда они видели темнокожего мужчину самого по себе, их мозг сразу начинал заполнять пробелы и домысливать оружие. Леденящие душу реальные последствия такого домысливания становились еще очевиднее в ходе второго эксперимента, когда испытуемые должны были быстро решать, что именно видят на экране – оружие или нет[364]. После демонстрации лица темнокожего мужчины участники ошибочно принимали строительный инструмент за оружие в 37 % случаев (чаще, чем в каждом третьем случае), в то время как противоположная ошибка – когда пистолет принимали за строительный инструмент – происходила в 25 % случаев[365]. Насколько смертоносны последствия такой предвзятости, знает каждый, у кого есть доступ к новостям[366]. Увы, исследования Пейна едва ли дают ответ на один важный вопрос: как это исправить? Начать можно, скажем, с того, чтобы понять, откуда берутся данные, лежащие в основе предрассудков. Хотя многие американцы владеют оружием, трудно представить себе, чтобы среднестатистические студенты – а именно они были участниками этих экспериментов – часто сталкивались в реальной жизни с темнокожими мужчинами с оружием (скорее всего, никогда). Откуда же взялись такие «заплатки»? Чтобы ответить на этот вопрос, вернемся к идее о том, что считается опытом. Говоря простыми словами, чем меньше у вас в реальной жизни опыта с теми или иными людьми, местами, предметами и явлениями, тем вероятнее, что база данных вашего мозга по этой тематике основана на том, что вы видели по телевизору, читали в новостях или соцсетях или знаете по художественным произведениям. Напомню: мозгу, в сущности, все равно, переживаете вы что-то прямо сейчас, только вспоминаете о пережитом или это игра воображения: все это для него один и тот же ментальный опыт. Следовательно, если рядом с темнокожими лицами, которые вы видите по телевизору, чаще мелькает пистолет, чем стетоскоп, мозг делает вывод[367], что таково истинное положение дел в окружающем мире, и вносит соответствующие поправки в призмы, сквозь которые вы смотрите на действительность, поскольку их формирует опыт. Получается, что мозг у многих из нас буквально формируется под воздействием системных предрассудков общества, поскольку мы потребляем версии действительности, созданные кем-то другим[368]. Такие стереотипы влияют на то, как мы воспринимаем и интерпретируем происходящее, причем так же быстро и автоматически, как при ответе на вопрос о цвете платья. Это подводит нас к другому важному наблюдению: у тех, кто участвовал в исследовании и у кого в мозге сложились такого рода «заплатки», совсем не обязательно имеются сознательные эксплицитные представления о том, люди с каким цветом кожи чаще владеют оружием. Более того, совсем не исключено, что ваши эксплицитные убеждения и база данных, основанная на опыте, противоречат друг другу – к этому мы вернемся в главе «Ориентируйся». Поэтому непонятно, влияют ли просвещение, пропаганда и тренинги по борьбе с предрассудками в судах и на работе на те «заплатки», которые уже сложились в мозге[369]. Если вам скажут, почему вы видите бело-золотое платье, когда оно на самом деле черно-синее, это не изменит того, что вы видите; так и осознание собственных имплицитных предрассудков едва ли повлияет на то, как они автоматически воздействуют на вас. Самое большее, на что мы можем рассчитывать, если речь идет о такого рода просвещении, – это на повышение осведомленности, в результате чего вы будете гораздо внимательнее относиться к своим поступкам. О связи между тем, чтобы знать, как надо, и делать, как надо, мы поговорим в следующей главе. А пока подведем итоги всего того, о чем мы говорили в этой, а для этого вернемся к разговору о языковом опыте. Краткие итогиУзко настроенный мозг хорошо приспособлен к конкретным условиям, а мозг с доступом к обширной базе данных рассматривает больше вариантов Имплицитные предрассудки, о которых шла речь в этой главе, можно считать результатом избыточной адаптации, которая наблюдается, когда мозг погружен в среду значительно более обедненную, чем хотелось бы. Это напоминает те процессы специализации, о которых мы говорили в главе «Однобокость»: какой-то участок мозга все лучше и лучше умеет выполнять все меньше и меньше задач. Разница в том, что в этом случае к существованию в определенное время и в определенном месте готовятся огромные области мозга. На основании того, что мы уже знаем о том, как фундаментально влияет опыт на миропонимание, я уверенно делаю вывод, что для того, чтобы скорректировать уже сложившиеся в мозге «заплатки», мало просто читать книжки[370]. Во-первых, нам нужно осознаннее отбирать впечатления, поступающие в мозг. Какие скрытые ассоциации содержатся в идеях, которые мы поглощаем? Другой способ расширить свою базу данных – обеспечить разнообразный опыт в реальном мире, чтобы нас формировали нарративы, рассказанные с разных точек зрения. Если вернуться к нашему примеру языкового опыта, можно сделать некоторые выводы о том, как может выглядеть такой разнообразный опыт в реальном мире. Дело в том, что люди, регулярно говорящие больше чем на одном языке, вынуждены выучить по меньшей мере два массива лингвистической статистики. А это дорого обходится. Ученые надежно установили, что, если обследовать ребенка, который овладевает двумя языками одновременно, окажется, что беглая речь развивается у него немного медленнее, чем у его сверстников, которые осваивают только один язык. И даже у взрослых билингвов, прекрасно владеющих обоими языками, возникает чуть больше трудностей с каждым из двух языков, чем у обладателей одноязычного мозга. Все потому, что статистика по двум языкам у билингва содержится не в двух отдельных коробочках в мозге, а настолько перепутана, что стоит человеку услышать слово на каком-то из двух языков или подумать о нем, как это тут же отчасти активирует нейроны, связанные с этим же словом на другом языке. И когда билингв хочет заговорить на языке, которым владеет немного хуже, он вынужден преодолевать более сильную и автоматическую активацию доминирующего языка[371]. Таким образом, для билингва использование недоминирующего языка равносильно прохождению теста Струпа, то есть ему постоянно приходится называть цвет краски, которой напечатаны слова, когда сами слова и цвета не совпадают! Следите за моей мыслью, хотя я понимаю, что подаю все не в самом радужном свете. Мы с Андреа изучали маршрутизацию сигнала в базальных ганглиях у билингвов и получили данные, которые указывают, что двуязычный языковой опыт может укрепить авторитет «наездника». В сущности, мы показали, что усовершенствованная маршрутизация сигнала у билингва позволяет ему быстрее носителя одного языка решать новые математические задачи[372]. Само то, что обладатели многообразного языкового опыта располагают разными способами для самовыражения, может вызвать в их мозге конфликт, но одновременно такое положение дел способствует лучшему отслеживанию контекста, в котором они действуют. Билингвы не могли бы выжить, если бы автоматически распространяли активацию от нейрона А к нейрону Б: им не удалось бы пользоваться недоминирующим языком сколько-нибудь точно. Недавно (в 2020 году) мы с Кинси Байс[373], моим постдоком[374], опубликовали исследование, в ходе которого искали признаки такого повышенного контроля в мозге 197 испытуемых, из которых 91 знал только один язык, а 106 сталкивались с двумя и больше[375]. Мы изучали их нейронную оркестровку в состоянии, когда перед ними не ставилось никаких задач. В целом у обладателей более обширного языкового опыта мощность альфа-ритмов была выше, а это указывает, что у них в мозге синхронизация в большей степени происходит на частотах, контролирующих внутренний мир. И это, напомню, в покое! К тому, что мы узнали из этой главы о механизмах адаптации мозга, надо добавить, что влияние двуязычного опыта на мощность альфа-ритма сильнее всего у тех, кто регулярно практикует оба языка. Значит, нам нужно не просто иметь разнообразную базу данных жизненного опыта, но и практиковаться применять этот опыт, чтобы действовать в разных контекстах. Проводились и исследования более широкого воздействия разного языкового опыта на характерные особенности мышления, эмоций и поведения человека, однако они давали довольно спорные результаты, и мы говорили о том, что отчасти это связано с тем, что ученые не всегда учитывают, насколько разный опыт подпадает под общий термин «билингвизм». По-видимому, накапливается все больше данных, что люди, которые регулярно пользуются несколькими языками, обладают мозгом, который и выглядит, и работает иначе, чем у одноязычных. Я не настолько наивна, чтобы думать, будто знание нескольких языков поможет решить проблемы имплицитных предрассудков, но все же считаю, что очень важно знать, из каких источников исходит информация, которой мы кормим свой мозг. Ведь с научной точки зрения вполне вероятно, что многоязычные люди служат отличной моделью того, как выглядит мозг, который имеет дело с многообразными наборами статистических данных. От этого мы, вероятно, несколько медленнее реагируем в каждой конкретной ситуации, однако одновременно это заставляет наш мозг гибче и чувствительнее вести себя в актуальном контексте. В следующей главе мы подробнее поговорим о том, к чему это приводит, поскольку углубимся в механизмы, при помощи которых ваш мозг принимает решения, большие и малые, определяющие вашу жизнь.