В кармане завибрировал телефон.

— Волков, привет!

— Здоров, Сереж.

— Ничего, что отвлекаю по работе, нарушаю праздничное настроение…

— Да что ты. Это ж женский праздник, в самом деле.

— Я вот чего. Тебя Гена Сомов просил приехать. Он пока еще в нашем изоляторе, на Печорина. Женька там разрешение оставила для тебя. Но его арестовали и завтра переведут. Так что, если надумаешь…

— Да? Знаешь, я как раз неподалеку. Заехал в прокуратуру, думал ее поздравить.

— Женьку?

— А кого же.

— Она в больнице.

— Мне сказали. Подожди. Не понял. Она, что… не на следственном действии?

— Кто ж на такую дату следственные действия планирует.

— Так… объясни.

— Ты в изолятор поедешь?

— Да. Конечно, да.

— Сейчас?

— Угу.

— Тогда я тебя на выходе ждать буду, — Кротов отключился.

Волков решил больше не раздумывать. Дорогу к изолятору, в котором познакомился с Лерой, он вспомнил без труда. В дежурной части на его имя действительно имелось разрешение на свидание.

— Вы к этому? Который по сто пятой? — буднично уточнил дежурный.

— К нему, — кивнул Волков.

Можно подумать, в ИВСе несколько Сомовых содержится. Последний раз Гену он видел озлобленным, и с тяжелым сердцем шагал по унылому коридору. Зачем ему понадобилось свидание — даже думать не хотелось. Что и говорить, не хотелось даже курить.

Как и Леру, несколько дней назад, Волков ожидал Сомова в следственном кабинете. Ему трудно было отделаться от неприятного ощущения, будто он участвовал в чем-то нехорошем. Хотел достать телефон, чтобы полистать фото Алиски, это здорово помогло отделаться от невеселых мыслей. Однако, телефон он честно, как и предписано скучными инструкциями, сдал при входе в изолятор. Оставалось, прикрыв глаза, представлять, как совсем скоро, месяца через полтора, два, он сможет вывезти из гаража застоявшегося Приятеля, поехать за город. Быстро-быстро.

И вновь жизнерадостную картину разрушил отвратительный металлический лязг. Всегда один и тот же.

— Ты хотел меня видеть.

— Здравствуйте.

— Да. Здравствуй.

— Спасибо, что пришли.

— Ты… хотел поговорить…

— Я остался один.

Волков не мог заставить себя посмотреть на Гену с тех пор, как тот вошел, так и сидел, разглядывая стол. В наступившей тишине он все же бросил быстрый взгляд из-под бровей на молодого человека. Тот, впрочем, не далеко ушел от посетителя и буравил взглядом стену. Его облик не выдавал ни гнева, ни озлобленности, казался просто отрешенным. Волков понял, наконец, зачем его здесь ждали. Правильно, что он пришел. Слушать он умеет очень хорошо.

— Понимаю. Ты сейчас не думаешь о родителях, но они у тебя есть и всегда…

Гена медленно повернулся к Волкову, и во взгляде его столько боли, что последний, буквально поперхнувшись словами, замолчал.

— Я остался один. Понимаете вы? Я не был ни олигархом, ни топовым боксером, ни просто удачливым человеком. А теперь оказывается: у меня все было! Было все. Что нужно для счастья. Неделю назад. Любимая. Родители. Брат. И я сам… И ничего уже не изменишь.

Чтобы как-то реагировать, но не встревать, Волков достал сигареты, протянул Гене и закурил сам. Нельзя же сочувствовать убийце, убийце Кости! Еще раз пришлось напомнить себе: «ты не судья». Удивительно, но теперь, в отличие от разговора в УВД, Гена вызывал жалость.

— Все пытаюсь понять, что мною руководило. Не могу. Я же приехал к нему без всякой мысли. Он позвал. Я даже думал, что все как раньше может быть, как в детстве.

— Костик в беде был, — тихо заполнил повисшую паузу следователь, — он поддержки искал.

— Угу. А вышло, что ему было нужно с кем-то пить. Мы почти две недели провели вместе. Ели и пили. Из дома выезжали только в магазин, помните, куда и с вами заезжали, около «Зеленых троп» этих. Я поэтому с вами в магазин не хотел заходить, побоялся, что продавщица меня узнает и поприветствует. Чуть с ума не сошел в четырех стенах. Пытался его вытащить куда-нибудь. Какое там! Он рассказал про бриллианты, про смерть участкового. Совсем себя загнал. А такие страхи, помноженные на алкоголь… Что на меня нашло? Я себя не оправдываю. Мы первые пару дней наравне пили. Потом я больше компанию поддерживал. Все я понимал. Это было что-то среднее между шуткой и выходкой менее пьяного по отношению к пьяному в доску.

— Ты рассыпал по дому камни из декоративного озера?

— Угу. Пока он отключился. Думал — что будет?

— А Костик, когда увидел, принялся звонить мне.

— Как обезумевший. Это ж надо, как все совпало. У него две недели телефон молчал, только курьеры несколько раз набирали, когда еду привозили. А тут и вас он позвал, и вдруг Лера эта. Крики, требования, потасовка даже. Я на втором этаже был, слышал. Ему, как выяснилось, ни она не нужна, ни ребенок. У него оказывается… на родине…

Здесь Волков вновь увидел в лице Гены перемену и боль. Это была, очевидно, кульминация. Сейчас Гена и сам поймет, что именно «нашло на него» тогда. Волков напряженно ждал. Но, увы, молодой человек справился с собой и чувства волной схлынули с его лица.

— Не важно.

— А может, как раз важно? — вкрадчиво вставил Волков.

— Когда она убежала, я спустился и слушал-слушал его слова какие-то. Взял нож и… ударил. Почему? А? Зачем? Что я изменил? Что наделал?

— А почему на ноже не осталось твоих отпечатков?

— Вытер. Потом я уже на автомате действовал. Как зверь, на инстинктах: с одной целью — чтобы не поймали. Нож я доставать не стал, иначе бы меня забрызгало. А так — испачкался, но немного.

— И убежал.

— Конечно. Бежать. Я ни о чем другом и не думал. Вру. Думал. Костик не показывал, но я видел в доме тайник с деньгами наличными. Деньги — это свобода и новая жизнь. Вот о чем я думал.

И все-таки деньги.

— Те, которые ты положил на свой счет?

— А какие же. Это важно. Я не убивал из-за денег. Тот, другой я, взял их, чтобы спастись. Понимаете?

Волков кивнул. Он не понимал. Но надо дать Гене договорить.

— Только вот спастись было уже нельзя. У меня судимость и знакомые разные, опыт некоторый имеется. Я знал, что вы должны были приехать и торопился. Постирал пальцы, где мог наследить, почистил Костин телефон от своих номеров, переоделся в чистое, забрал запачканную одежду, деньги и ушел через заднюю калитку.

— Она была заперта снаружи, когда мы приехали.

— Я образно сказал, что ушел через калитку. Перелез через забор, да и все. Там тропинка через лес обледенелая, запомнил еще с первого дня, когда Костя мне все показывал, на такой следов не останется. Долго шел. Но до шоссе добрался, там попутку поймал. Переночевал зачем-то в аэропорту Домодедово. Людей там много, и вроде все в порядке, никто от меня не шарахался. А утром мне дядя Паша позвонил… Можно, я еще сигарету возьму?

Волков протянул ему всю пачку. Говорить о родных, с которыми Гена мысленно навсегда порвал, было ему, очевидно, особенно не просто.

— Дядя сказал, что произошла беда, попросил тебя поехать в Москву к брату, — помог Волков, — у них с матерью Кости не было сил приехать.

Гена лишь качал головой в такт его словам.

— Он и не знал, что звонит тебе в Москву. Дал телефон Шороховой.

— Да, — подтвердил Гена, обволакивая себя клубами дыма, — Я обещал поехать и узнать, что произошло, отзвониться. Потом на вокзал поехал. И там ждал прихода своего поезда. Деньги в банк занес. А они, там, дома, ждали моего звонка. Понимаете вы? Ждали и надеялись, что все обойдется, что ошибка. Чудовищно.

История, которую холодно, без эмоций, рассказывал Гена, с каждым словом все сильнее давила на Волкова, и все больше напоминала приговор, который зачитывает беспристрастный судья.

— А потом были вы с Евгенией Федоровной, бокс, девушка Татьяна… Все ко мне так тепло отнеслись, говорили со мной, как с человеком, у которого есть будущее, есть жизнь. А у меня все в прошлом.

— Это ты отвез шкатулку Лаврику?

— Я. Глупо вышло. Я просто уже не мог остановиться. Другой я. Услышал ваш разговор в машине, что подозреваемую перестали подозревать, понял, что вы к этому Лаврику поедете в воскресенье. Удивительно, что я решился, в незнакомом городе… Но так вдруг захотелось избавиться, проснуться от этого кошмара. И иметь шанс. Дурак. Впрочем, что за проблема. Таксист отвез, показал автосалон. Я поехал без всякого плана, нашел хозяина, соврал, что ищу работу, порассказал о себе, а уходя, незаметно, как бы разглядывая что-то на стеллажах, оставил шкатулку на полке. Там было много безделушек. Все оказалось просто. Вот, бессмысленно только.

— Ну, меня ты на какое-то время поставил в тупик, признаться. Не знал, что думать.

— Когда Евгения Федоровна отдала разрешение на захоронение, у меня безумная надежда появилась. А вдруг все получится? Вдруг мне простилось? Вдруг второй шанс? И я смогу забыть… Просто, жить.

— Но получилось так, как получилось.

— Да. Как должно было получиться. Вы, верно, сказали: жить с этим невозможно.

Волков впервые посветлел:

— Невозможно для нас с тобой. А кому-то удается.

— Спасибо, что пришли, Вячеслав Олегович, выслушали. На следствии я не буду давать показания. Так решил.

— Хочешь, я с родными твоими поговорю. Или с девушкой? Помочь ей тебя найти? — спросил Волков вставая.

— С какой девушкой? — удивился Гена.

— Ну, ты начал с того, что для тебя теперь и родные и любимая потеряны. Я уверен, пройдет немного времени, они попытаются…

Второй раз Волков попробовал высказать эту свою мысль, и снова его собеседник лишь отрицательно закачал головой.

— Исключено. У меня нет больше родных. А девушка… она всегда со мной, и ближе уже не станет.

Волков пожал плечами.

В кабинет вошел грузный конвоир.

— Всего вам доброго, Вячеслав Олегович.

Волков кивнул.

У выхода из изолятора его, действительно, не обманул, ждал Кротов. Он приветственно махал рукой из видавшей виды субару, а когда Волков устроился на пассажирском сидении, бодро начал:

— Ага, не удержался, приехал. Есть что интересненькое? Все про свою щебенку выяснил?

— Я тоже рад тебя видеть, Кротов. Так, что с Женей?

— Женек, правда, в больницу загремела. Ну, ладно-ладно, вскинулся. Ничего серьезного, завтра уже, скорее всего и отпустят. Но, все равно, еду к ней, поздравлю. Праздник все-таки. Давай вместе? Ей приятно будет.

— Так, а случилось-то что?

— Везение! Чистое везение! Она вчера поехала с арестом в суд. Ну, как всегда, она, обвиняемый с конвоем, адвокат. А суд Ленинский областной — леса-леса строительные, пол здания ремонтируют. Довели, понимаешь, раньше надо было чесаться. Так, когда выходить стали, ты представляешь, Волков, плита со стены отвалилась и хрясть! Прям, между Женькой и Сомовым твоим! Как они живы остались? Чистое везение. Женьке, правда, осколком в колено прилетело. Но ничего так, кость не пострадала. Она мне из больницы уже звонила, когда истерика закончилась: швы наложили на кожу, снимки сделали, все ок. Но испугалась, конечно, сильно. Кстати, Сомов, говорят, даже бровью не повел.

— Ничего себе история, — выдохнул Волков; в ее середине на минуту он забыл, что надо дышать.

— Вот! Чуть Женьку не потеряли. Где-нибудь в Европе, кого-нибудь засудили бы за такое! А у нас что? Все Женькиной истерикой и закончится. Так что, ты со мной к ней?

Волков отрицательно покачал головой:

— Нет. Еще на работу вернуться планировал. Сереж, ты ей подарок от меня передашь?

— А то! Давай сюда. Жаль, не поедешь, ей было бы приятно.

Цветы и альбом перекочевали на заднее сидение субару. Волков попрощался.