Десятого октября тысяча девятьсот четырнадцатого года Анастасия Федоровна отмечала именины. Ей тридцать шесть лет.

«Старая, старая», — дразнят зеркала, в изобилии развешанные по их богатому Замку. Как же так? Когда? Она все также высока и стройна — единственная беременность никоим образом не отразилась на фигуре, полностью отвечающей действующим канонам совершенства. Волосы черны и густы. Глаза, о, это ее исключительное украшение, совсем, как у кого-то алмазная брошь или диадема.

Когда она к лицу одета и накрашена, завита, когда возбуждена предстоящим балом или приемом, румянец заливает щеки, глаза светятся, она способна нравится, кружить голову. Но что-то едва уловимое, конечно, ушло вместе с восемнадцатой, двадцатой или двадцать пятой весной. И пьянящее состояние безоговорочной уверенности в себе и в своих силах дается теперь с огромным трудом. А вокруг все больше и больше свежих, молодых лиц, у обладательниц которых впереди то, что у нее уже, увы, в прошлом.

Сегодня — праздник. Вечером в их Замке прием. Анастасия Федоровна продумала все до мелочей: список приглашенных, блюда, танцевальная программа, темы для разговоров. Им с Петром предстоит изображать счастливую супружескую пару. Это было бы непросто, но вся ее жизнь — сплошное представление, смена костюмов, декораций, главное, не спутать слова и реплики в разных сценах.

И муж — давно посторонний человек — лишь товарищ в этом надоевшем представлении. А ведь когда-то Анастасия Федоровна выходила за него по… любви ли? Была ль любовь? Нет. Нет! Это не идет ни в какое сравнение с тем, что она переживает сейчас.

Она закрывает глаза и вспоминает вчерашний обед у Лепие. Не сам обед, прогулку в осеннем саду в сопровождении крестника — маленького Ванечки Лепие и его гувернера Сержа.

— Мсье Серж, вы рассеяны и бледны сегодня? Вы нездоровы?

— Вы изволили-с заметить, госпожа графиня? Право, не стоит внимания.

— И все же. Я настаиваю.

Серж останавливается в волнении, и Ванечка шагает по аллее уже один. Молодой человек взволнован, но решается:

— Что ж. Вы велели мне говорить. В гостиной я слышал, вы уезжаете в Питер после именин. Значит — послезавтра.

— Так что же?

Анастасия Федоровна как будто вправду удивлена. Как искусно удается ей скрыть дрожь в теле и голосе. Как давно ждала она этого момента и как неожидан он и сладок. Серж решился. Что делать? Не заметить его порыв, обидеться на него, наслаждаться им? Он на десять лет младше самой графини.

— Для вас — ровным счетом ничего.

Он опустил голову, отчаявшись продолжать. Милый, милый мальчик. Как он бледен. И эту бледность только подчеркивает черная полоска тонких усиков.

— Это что-то значит для вас? Серж?

Анастасия Федоровна подошла к собеседнику вплотную и попыталась заглянуть в глаза, которые тот прятал. И молодой человек, глубоко вдохнув, выпалил:

— Это значит, что вы не появитесь здесь всю зиму. Я не увижу вас до весны. А видеть вас, пусть мельком, пусть раз в неделю… это… это единственный смысл моей жизни. Вот уже полгода.

Самое невероятное оказалось позади. Терять теперь нечего, и молодой человек позволил себе взглянуть на графиню прежде, чем бросится догонять воспитанника.

Гордая графиня, наследница благородной фамилии, смотрит ему в след.

— Так я не уеду. Ни за что не уеду, — шепчут ее губы.

Только ветер слышит эти слова и гонит, гонит прочь по дорожкам парка умирающую листву. И Анастасия Федоровна остается зимовать в Замке. Она пропустит театральный сезон в Питере, которого так ждала; не встретит многих знакомых; возможно, подаст повод к сплетням; она идет на открытый конфликт с супругом, что, впрочем, сущие мелочи. Счастье, такое долгожданное, нельзя откладывать из-за театрального сезона.

Но время бежит, не ждет. И вот уже новую листву обрывает с ветвей Юринского парка непогода. В своей любимой башенке устроила романтический приют для себя и своего «шери Серж» Анастасия Федоровна. Сложно оказалось совместить несовместимое: она жаждала уютной простоты, он — роскоши, сошлись в одном — в уединенности.

Конечно, благоразумнее было бы встречаться в отдаленном домике сада или вообще, не в Юрино. Но что ей, Шереметевой, разговоры? Что ей косые взгляды шестидесятилетнего супруга, который и дома бывает редко? Тлен, пыль. О чем думал он, соблазняя ее двадцатилетнюю кузину? Чем чище и благороднее осуждающие болтуны? Пусть тот, кто без греха, первым бросит камень, — говорил Спаситель. И вслед за Марией Магдаленой Анастасия Федоровна гордо вскидывает голову.

— Стази, дорогая, ну, конечно, люблю. Вольно ж тебе об этом каждый раз спрашивать.

Серж небрежно цедит слова и закуривает от стоящей на столе свечи.

— Коли была б уверена, не спрашивала.

— А что ж сомневаешься?

— В прошлое воскресенье ждала тебя, не дождалась. А я не девка дворовая, чтоб ответа дожидаться.

В голосе графини появляются суровые нотки и Серж, опасаясь бури, которые стали теперь нередки, несколько театрально бросается к ее ногам.

— Ангел мой! У меня обязанности, я, если помнишь, служу в доме Лепие. Мне доверили твоего крестника.

— Да-да, знаю. Но раньше ты находил возможность прийти каждый раз, когда я звала, — оттаивает графиня.

— Стази! Что если Мария Николаевна перестанет мне доверять? Что будет, если я потеряю место? Искать новое! В Нижнем? В Питере? Потерять вас? О, как смогу я пережить подобную потерю?

Его слова чуть напыщенны, но Анастасия Федоровна верит театральному отчаянию только потому, что желает верить.

— Серж, милый, ты не потеряешь это место, обещаю. Мария — мало моя родственница, она моя подруга. Она так со мной не поступит.

— Конечно.

— Ну, все. Иди ко мне, скажи еще, что любишь, что будешь всегда любить…

— Люблю.

От поцелуев и счастья, кажется, смягчается даже воск свечей и быстрее начинают они таять и оседать, отсчитывая минуты. И вот, Сержу пора возвращаться. Путь по ночному времени неблизкий. Его лошадь ждет внизу, в конце парка. Он накидывает богатый плащ (ее подарок) и натягивает перчатки для верховой езды.

— Ах, Стази. Сказать по сердцу, так надоела мне эта служба. Чувствую, что создан для большего, способен горы свернуть, а вынужден возится с мальчонкой.

— О, Серж, ты создан для большего, я знаю и всегда знала! Но, право, мне казалось, что с Ванечкой вы так хорошо поладили?

— Он премилый ребенок. Но провести здесь, рядом с ним лучшие годы жизни? Когда на земле есть Питер и Вена, и Париж!

Он сбегает вниз. Анастасия Федоровна слушает звук удаляющихся шагов, затем поднимается на смотровую площадку, кутаясь в теплую накидку, и еще некоторое время с нежностью, едва угадывая, провожает глазами темную фигуру, пока та окончательно не скроется за деревьями.

Серж теперь все чаще мечтает о переменах в жизни, жалуется на судьбу, вспоминает Париж. Для любящей женщины это — призыв к действию. Неужели она решится на такое? Да почему же нет? Весь мир, привычный, удобный, но душный, мир ее детства и юности рушится на глазах. Ей страшно в России, но еще страшнее — потерять любовь Сержа. Он говорит, что может быть полноценно счастлив лишь Париже.

Отлично! В прошлом году учиться туда уехал ее сын, а последнему не помешает близость родного человека. Разве не заслужила она немного счастья? Она будет жить там, рядом с двумя своими любимыми мужчинами.

И Шереметева решительно берется за дело. В тишине от постылого мужа, а если не выходит, то и явно, продает она все, что может продать, все, что принадлежит лично ей. За год ее имущество, превратившееся в застывшие слезы — бриллианты, легко умещается в кованной черной шкатулке, хранящейся в сейфе за высокой кроватью.