Юсуф, насладившись мольбами, брезгливо сплюнул, отвесил Лукьяну звонкий подзатыльник и пошёл прочь, бормоча проклятия неуклюжим гяурам.

Я медленно выдохнул, разжимая кулаки.

Вечером, когда мы скребли миски, я подсел к толмачу.

— Слушай меня внимательно, Лукьян, — сказал я ровным, лишённым рефлексии голосом. — Я не знаю, надолго ли меня хватит. Я стараюсь держать дзен и быть в гармонии со всем этим дерьмом. Но несправедливость я терпеть не приучен, а когда обижают слабых — у меня падает планка.

Лукьян испуганно заморгал, озираясь по сторонам.

— Рано или поздно этот молоденький петух с усиками нарвётся, — продолжил я, глядя прямо в глаза толмачу. — И когда я начну отрывать ему голову, сделай милость — держись подальше. Не лезь под горячую руку, чтобы тебе тоже не досталось.

Толмач покачал головой, в его взгляде была усталость много повидавшего человека.

— Не горячись, есаул. Побереги силы. Один удар, одна капля крови этого Юсуфа — и тебя забьют палками в назидание остальным. Мы не на Дону. Здесь твоя справедливость ничего не стоит. Терпи.

Я посмотрел на свои ладони, загрубевшие от работы, потом перевёл взгляд на спящего в углу болгарина.

— Я терплю, Лукьян. Но у всего есть предел. Даже у турецкой керамики.

* * *

Утро четвёртой недели в Дикмене началось с привычной рутины. Нас выгнали во двор, где утренний холод ещё боролся с первыми лучами солнца, и выстроили у длинного деревянного стола под навесом. Запах варёной чечевицы уже щекотал ноздри, но особого аппетита не вызывал — скорее, это был условный рефлекс, сигнал для организма, что нужно закинуть топливо перед очередной сменой на виноградниках.

Глиняные миски с похлёбкой уже расставили вдоль стола. Мы подходили по очереди, брали свою порцию и отходили в сторону, чтобы сесть на корточки у стены и быстро съесть. Лукьян стоял передо мной. Толмач выглядел совсем скверно. Лицо серое, под глазами залегли тени, а руки висели плетями. Ночи были сырыми, и утренний холод пробирал до костей, особенно тех, кто похудее. Да и мозоли у него на руках превратились в деревянные наросты, которые трескались и кровоточили при каждом сгибании пальцев.

Он подошёл к столу, протянул руку за своей миской. Я видел, как его пальцы неуверенно обхватили края глиняной посудины. Движение было каким-то дёрганым, словно суставы заржавели.

И тут миска выскользнула.

Гулкий хлопок разбил утреннюю тишину. Глина брызнула веером осколков, а горячая густая похлёбка смачно плюхнулась на каменные плиты, растекаясь коричневой лужей.

Опять Лукьян. Опять нелады с глиняными изделиями. Грёбанное рабство и измождение людей…

Все замерли. Даже те, кто уже ел, оторвались от своих мисок. В повисшей тишине было слышно только, как тихо шипит пролитая чечевица.

Юсуф, который до этого лениво подпирал стену, вдруг вскинулся. Его усики дёрнулись, а глаза загорелись тем самым нехорошим блеском, который я уже успел выучить. Как гончая, унюхавшая подранка, он в два быстрых шага оказался рядом с застывшим Лукьяном. Рука охранника уже тащила из-за пояса короткую, сплетённую из сыромятных ремней плеть.

— Собака! — заорал он так, что у меня заложило ухо. — Неуклюжая собака! Ты знаешь, сколько стоит эта миска⁈

Свист рассекаемого воздуха.

Плеть обвилась вокруг худого плеча Лукьяна. Ткань рубахи треснула, и толмач издал сдавленный вскрик, тут же рухнув на колени и инстинктивно прикрывая голову истерзанными руками.

Юсуф замахнулся снова. Я видел, как напружинилась его рука, как он примеривается, чтобы ударить по спине, прямо по лопаткам, где ткань была тоньше всего.

И в этот момент внутри меня что-то оборвалось.

Это не было осознанным решением. Последние несколько недель я старательно выстраивал образ покорного работяги, держал эмоции под замком, терпел унижения и уговаривал Лукьяна делать то же самое. Но сейчас этот внутренний стержень, эта невидимая цепь, сдерживавшая меня, лопнула с оглушительным звоном.

Тело сработало быстрее мысли. Правая нога сделала выпад, насколько это было возможно. Я перехватил руку Юсуфа в самом зените замаха. Левой рукой намертво зафиксировал его запястье, так что пальцы охранника побелели, а плеть бессильно повисла.

Его глаза расширились от изумления. Он не успел даже вдохнуть, чтобы заорать, когда моя правая рука выстрелила ему навстречу.

Короткий. Прямой. Точно в челюсть.

Такой удар не требует размаха, в нём главное — вложение массы всего тела и точность. Я вложил в него всю накопившуюся злость за эти недели.

Раздался хруст, и Юсуф обмяк мгновенно. Его глаза закатились, ноги подкосились, и он мешком свалился на камни, прямо в лужу пролитой похлёбки.

В следующую секунду двор взорвался.

Крики остальных охранников ударили по ушам. Двое левендов, дежуривших у ворот, уже неслись ко мне с выхваченными палками.

Я успел только сгруппироваться, когда на меня обрушился первый удар. Палка с тупым стуком въехала мне между лопаток. Боль обожгла спину, сбивая дыхание. Я попытался развернуться, чтобы встретить нападавшего, но второй охранник ударил сбоку, целясь по ногам.

Меня сшибли на камни. Я перекатился на бок, подтягивая колени к груди и закрывая голову руками. Это была единственная тактика — минимизировать урон.

Удары посыпались градом. Палки свистели в воздухе и находили цель. Каблуки жёстких сапог врезались в рёбра, в бедро, в плечо. Я стиснул зубы до скрежета, чтобы не закричать, лишь глухо выдыхал воздух при каждом столкновении. Перед глазами плясали красные круги.

«Скоро устанут, — билась в голове холодная, отстранённая мысль. — Никто не любит долго махать дубиной до завтрака».

Экзекуция закончилась действительно быстрее, чем я ожидал. Кто-то гаркнул команду и избиение прекратилось.

Чьи-то сильные руки вцепились в ворот моей рубахи, рывком поднимая меня с земли. Ноги слушались плохо, в голове звенело. Меня поволокли куда-то в сторону. Перед глазами мелькнуло перекошенное от ужаса лицо Лукьяна и хмурые физиономии остальных рабов.

Меня швырнули в темноту. Я не удержался на ногах и приложился плечом о какую-то неровную поверхность. Сзади с грохотом захлопнулась массивная деревянная дверь. Лязгнул засов.

Подвал.

Я скорчился на холодном земляном полу, стараясь успокоить сбившееся дыхание. Каждый вдох отдавался резкой вспышкой боли в отбитых рёбрах. Правая бровь была рассечена, и тёплая кровь заливала глаз, склеивая ресницы. Спина горела так, словно к ней приложили раскалённый утюг.

Но, как ни странно, я не чувствовал сожаления. Я плюнул на пол вязкой слюной и попытался сесть, прислонившись спиной к стене. Вдох. Выдох.

Вот и появились «первые подснежники», ёпта. Тепличный период закончен.

***.

Темнота подвала выедала глаза. Я сидел спиной к шершавой каменной кладке, вслушиваясь в собственное дыхание. За целый день мне не принесли ни капли воды, ни куска хлеба. Боль в спине и боках постепенно сменила тональность, превратившись из острой режущей вспышки в пульсирующую, тупую ноту, с которой приходилось мириться каждое мгновение. Я осторожно ощупал рёбра пальцами, стараясь не тревожить содранную кожу. Вроде целы. Пару сильных ушибов я наверняка заработал, судя по тому, как простреливает грудь при глубоком вдохе, но пробитых лёгких и сломанных костей нет. Жить буду.

Сбоку раздалось едва уловимое шуршание, а затем в углу кто-то тихо пискнул.

— А вот и мистер Крыс, — пробормотал я в пустоту, усмехаясь потрескавшимися губами. — Привет, дружище. Решил забежать ко мне на чашечку горячего кофе? Извини, угощать нечем, сервис сегодня хромает.

Сарказм всегда работал как безотказное обезболивающее. Без него в рабстве в целом и в этой каменной яме в частности можно было быстро свихнуться, утонув в собственных мыслях. А они сейчас напоминали болотную жижу. Я прокручивал сцену во дворе раз за разом, отчаянно матеря себя за несдержанность. Дурак. Снова слетел с тормозов. План с идеальным поведением полетел псу под хвост из-за куска обожжённой глины. Теперь меня вытащат наружу, привяжут к столбу и забьют палками в назидание остальным болванам — как того, кудрявого, в тёмном углу, который «зашёл не в ту дверь». И к чему были все эти мучения? Пережить осаду острога и нападения в столице, пройти галеру, перетерпеть ржавые кандалы и адский труд — ради того, чтобы сдохнуть из-за разбитой миски.

Вслед за сожалением привычно накатила холодная злость. От злости я сжал кулаки и ударил по стене.

Хрен вам. Я не тварь дрожащая. Юсуф нарвался сам, пустив в ход сыромятную плеть. Если меня казнят за выбитую челюсть надсмотрщика, значит, таков расклад. Стоять молча и пялиться на то, как упивающийся властью щенок забивает моего друга, я бы не смог при всём желании. Лукьян оставался единственным светлым и адекватным пятном, связывающим меня с остатками прежней жизни. Отдать толмача на растерзание значило предать собственные принципы и чувство ответственности за ближнего — то, на чём ещё держалась моя изрядно потрёпанная психика.

Время капало медленно. Развязка наступила вечером, когда за дверью заскрежетал металл. Засов отодвинули с противным лязгом, и створка со стоном ушла в сторону.

В проёме возник Мехмед. За его спиной подрагивало пламя масляной лампы, забрасывая на земляной пол длинную, изломанную тень. Завидев свет вошедших, мистер Крыс возмущённо пискнул и мгновенно юркнул в щель между камнями.

Хозяин виноградников переступил порог, его охранник позади услужливо подставил принесённый табурет, и Мехмед основательно на него уселся, расправляя полы кафтана. Он явно никуда не торопился. В его взгляде, направленном на меня, читалось вдумчивое, мрачное недовольство дельца, понёсшего убыток.

Следом за Мехмедом в подвал протиснулся Лукьян. Выглядел он скверно, на щеке краснела ссадина от кончика плети, но на ногах стоял твёрдо. Его приволокли сюда в качестве переводчика.

Мехмед заговорил медленно и чётко, делая длинные паузы и позволяя Лукьяну подобрать турецкие аналоги ко всякому слову.

— Эмм… Хозяин говорит… Я заплатил за тебя хорошие деньги, — начал переводить толмач, опасливо сглатывая. — Ты сильный, выносливый, весьма полезный работник. И что ты делаешь? Избиваешь моего охранника в первый же месяц службы.

Я упёрся ладонью в землю и с усилием приподнялся на локте. Боль в рёбрах полыхнула с новой силой.

— Эфенди, не гневайся, но твой охранник избивал моего товарища за разбитую миску, — произнёс я, глядя в лицо Мехмеду. — Эта миска — сущий пустяк. А Лукьян работает каждый день и приносит тебе прибыль. Задай себе вопрос: кто из них двоих ценнее прямо сейчас — миска или работник? Думаю, ответ слишком очевиден.

Глаза Мехмеда едва заметно сузились. Аргумент попал в цель. Он был человеком расчётливым, и законы коммерческой логики работали для него железобетонно.

— Это не меняет дела, — ответил хозяин после небольшого раздумья, пока Лукьян сипел перевод. — Ты ударил свободного человека. За это полагается наказание по всей строгости. Юсуф лежит с больной головой и не может выполнять обязанности. Ты сидишь здесь и тоже не работал целый день. Итого, я потерял двух работников за одни сутки. Срамота. Убыток. Кто мне это возместит?

Мехмед уставился на меня, словно перебирая в уме цифры. Я привалился спиной к стене, чувствуя, как пульсируют ушибы, и произнёс фразу, от которой даже мистер Крыс, казалось, перестал дышать в своей норе, сосредоточенно прислушиваясь.

— Я могу делать такие миски. По несколько штук в день. Из той самой глины, которой по берегам полно. И не только миски — лепить кувшины, горшки, вообще всё, что будет нужно. Я в этом ремесле умелый.

***.

В подвале наступила пауза, густая и осязаемая. Мехмед медленно перевел взгляд с моего подбитого лица на сжавшегося у стены Лукьяна, затем снова посмотрел на меня. В его прищуренных глазах читалось явное недоверие, однако к нему уже начала примешиваться сугубо торгашеская, хваткая заинтересованность.

— Ты точно в гончарном деле разбираешься? — наконец нарушил он тишину.

Голос прозвучал ровно, без малейших следов недавнего раздражения. Лукьян тут же торопливо, проглатывая окончания слов, перевел вопрос.

Я не стал торопиться с ответом, выдерживая зрительный контакт. Чересчур радостная готовность вызовет подозрения, а излишняя дерзость обернется новой порцией побоев. Нужно было сыграть мастера, знающего себе цену, несмотря на статус имущества.

— Я многое умею делать руками, эфенди, — ответил я максимально уклончиво, стараясь не морщиться от саднящей боли в боку. — Дай мне подходящую глину, гончарный круг и печь — я покажу.

Повелитель виноградников промолчал. Он слегка поглаживал ухоженную бороду, уйдя в свои мысли, а я буквально видел, как в его деловитой голове быстро вращаются шестеренки. Расчет был предельно прост и понятен. Любая глиняная посуда здесь — чистой воды расходный материал. Кувшины для воды, миски для похлебки, амфоры под будущее вино бьются постоянно, это неизбежные издержки производства. Мы находимся в скалистой глуши и ближайший толковый горшечник обитает в Синопе, до которого три дня изнурительного пути по горным тропам. Возить хрупкую тару на спинах трясущихся мулов — занятие рискованное и невыгодное. А тут внезапно нарисовался собственный, бесплатный мастер, готовый клепать посуду прямо на месте, из бесхозной глины, валяющейся по берегам ручья. Экономия налицо.

— Я подумаю, — произнес Мехмед спокойным, деловым тоном и неспешно поднялся со своего табурета.

Свет лампы качнулся, отбрасывая блики на каменные своды.

— А пока, — добавил он, бросив на меня холодный взгляд сверху вниз, — лежи и приходи в себя. Если через два дня не сможешь встать на ноги — продам тебя на каменоломни. Там никто не спрашивает, умеешь ли ты лепить горшки. Там нужно просто махать кайлом.

Он развернулся и вышел. Зашаркал следом и подавленный Лукьян. Дубовая дверь с протяжным скрипом захлопнулась, клацнул металлический засов, вновь отрезая меня от внешнего мира и возвращая в ледяную мглу.

Я осторожно вытянул ноги, пытаясь найти положение, в котором побитое тело пульсировало бы чуть меньше. Ждать пришлось не слишком долго. Примерно через полчаса засов лязгнул снова.

На пороге возник старик. Это был местный лекарь — тощий, сухой, как жердь, с невероятно длинной белой бородой, почти до пояса. Он тихо проскользнул внутрь, поставил на пол тусклую плошку с фитилем и подошел ко мне. От него густо разило травами, кореньями и еще чем-то землистым, специфическим.

Старик оказался человеком дела. Он не проронил ни звука, лишь жестом велел мне повернуться. Его узловатые, покрытые пигментными пятнами пальцы принялись быстро и цепко ощупывать мои ребра. Нажатие оказалось точным, прямо в центр самого расползшегося синяка. Я до скрипа стиснул зубы, втягивая воздух сквозь нос, стараясь не издать ни единого стона. Похоже, кости действительно выдержали, ограничившись лишь основательными ушибами.

Лекарь удовлетворенно кивнул собственным мыслям, достал из-за пазухи небольшой роговой сосуд и откупорил его. В подвале мигом запахло резкой горечью полыни и сладковатым ароматом густого меда. Старик зачерпнул пальцами непонятную желто-зеленую мазь и принялся втирать ее в мои ссадины и багровые рубцы от палочных ударов.

Ощущения от этого лечения оказались впечатляющими. Сперва кожу обдало пронзительным холодом, словно меня растерли снегом. Спустя пару минут этот холод резко сменился обжигающим жаром, проникающим глубоко под кожу, к самым травмированным мышцам. Я рефлекторно напрягся, ожидая усиления пытки, но внезапно тупая ломота начала сдавать позиции. Боль действительно отступала, растворяясь в согревающем компрессе. Я с нескрываемым уважением отметил про себя поразительную эффективность их местной народной медицины. Натуральный разогревающий бальзам работал лучше многих аптечных тюбиков из XXI века.

Завершив процедуры, старик вытер руки о кусок полотна, забрал свою плошку и бесшумно удалился, оставив меня в полном одиночестве.

Я лежал в абсолютной темноте, вдыхая смешанный запах сырой земли и лекарственной полыни. В дальнем углу раздался знакомый, деликатный писк, сопровождаемый тихим шорохом коготков по камню.

— Ну что, мистер Крыс? — обратился я к своему единственному соседу. — Первый раунд проигран по очкам, но в нокаут я все-таки не улетел. Идейка заброшена, наживка болтается в воде.

— Писк, писк! — отозвалось из темноты.

Если Мехмед клюнет на перспективу заиметь собственную гончарную мастерскую — это грандиозный шанс закончить карьеру полевого поливальщика. Работа в мастерской — это крыша над головой, относительная самостоятельность и доступ к инструментам. И самое важное: крутить гончарное колесо с металлическими цепями на щиколотках затруднительно. Вполне возможно, мне удастся избавиться от кандалов и получить хоть какую-то свободу маневра. А это уже прямой фундамент для будущей независимости.

Ради такого расклада требуется только одно. Ровно через два дня я обязан быть на ногах и излучать готовность трудиться, даже если мои отбитые ребра будут скрипеть при каждом вдохе, как такелаж на пронизывающем ветру.

«Только одно» — но какой ценой? Если я уже ощущаю себя как разбитое корыто после всего пережитого… И дожился до того, что единственный мой друг — это крысёныш из тёмной стены… Смешно. И страшно.

Надеюсь, что смогу.

Да?..