Хантер влетел в особняк, с силой захлопнув за собой дверь. Звук гулко разнёсся по мраморному холлу, но ему было всё равно. Галстук болтался на шее, пиджак он содрал ещё в машине, рубашка наполовину выбилась из брюк, на воротнике — следы помады и виски. От него разило перегаром, злостью и чем-то ещё — тем, чему он не мог подобрать названия.

Он шагнул к лестнице.

— Я бы на твоём месте задержался.

Голос отца резанул по спине, как нож. Хантер замер. Медленно повернулся.

Грэм Рейн сидел в гостиной, в любимом кожаном кресле. Бокал виски в руке, на лице — выражение брезгливого превосходства. Свет от камина плясал на его лице, делая его похожим на статую — холодную, безжалостную, древнюю.

— Садись, — кивнул он на диван напротив. — Поговорим.

— Мне не о чем с тобой говорить. — Хантер шагнул к лестнице.

— Я сказал — сядь на хуй, быстро.

Что-то в голосе отца заставило его остановиться. Не страх — нет. Привычка. Многолетняя, выученная наизусть привычка подчиняться.

Хантер сел.

Грэм смотрел на него долго, изучающе, будто видел впервые. Потом усмехнулся.

— Хорошо повеселился сегодня? Привёл свою нищенку, устроил цирк, опозорил семью на весь город. Я горжусь, блядь, сынок. Ты превзошёл сам себя.

Хантер молчал. Челюсть сжата до хруста.

— Или не сынок? — Грэм сделал глоток виски, смакуя каждое слово. — Ах да! Тут надо уточнить. Потому что сыном я тебя никогда не считал, ты по факту мусор.

— Заткнись, — выдохнул Хантер.

— Что? — Грэм приподнял бровь, изображая удивление. — Ты не хочешь слышать об этом? Нет уж, давай поговорим, раз уж ты такой смелый стал после пары бокалов.

Он поставил бокал на столик, подался вперёд.

— Твоя мать — дешёвая сука, которая раздвигала ноги перед каждым, у кого в штанах было что-то большее, чем мой мизинец. Пока я мотался по командировкам, пахал как проклятый, чтобы у неё были эти долбаные бриллианты, она трахалась с каким-то адвокатом. С обычным вонючим законником по уголовным делам. Он специализировался на таких же ублюдках, как я, и, выгораживая их, делал деньги. И ты — результат этого. Ублюдок, которого я пригрел на своей шее из жалости.

Хантер смотрел на него. Внутри всё закипало, но он продолжал слушать.

— Думаешь, я не знал? — Грэм усмехнулся, глядя на сына с холодным презрением. — Я с первого дня знал, что ты не мой. Но знаешь, что самое смешное? Твоего папашу я нашёл. Через пару месяцев после того, как он трахнул мою жену в последний раз. Проследил за ним, выследил, как дичь.

Грэм сделал паузу, смакуя каждое слово. От него разило виски и злобой — приторно-сладкой, застарелой.

— Только он не учёл одного — я всегда довожу дела до конца. Я его в канаву выкинул, Хантер. Прямо в ту, где он валялся после того, как я ему глотку перерезал. Гниёт где-то на свалке, если вообще не сожгли. Так что даже если ты захочешь найти своего папашу — искать нечего. Одни черви остались. Юрист херов.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как свинец.

Хантер поднялся. Медленно, очень медленно.

— Сядь, — приказал Грэм.

— Пошёл ты на хуй, старый ублюдок.

Грэм встал. Один шаг, второй — и вот он уже перед сыном, нависая, как всегда. От него разило перегаром, слюна летела с каждым словом.

— Тряпка, — выплюнул он. — Ничтожество. Ты даже ударить меня не смеешь. Потому что знаешь — без меня ты ноль. Без моих денег, без моего имени ты сдохнешь в канаве, как твой папаша-адвокатишка. Яблоко от яблони недалеко падает.

Хантер смотрел на него. Сжимал кулаки. Внутри всё кричало.

— Ну давай, — усмехнулся Грэм, разворачиваясь для удара. — Докажи, что ты мужик. Ударь меня. Покажи, что в тебе есть хоть капля того, что я мог бы считать своим? У тебя же был хороший учитель — Я!

И Хантер ударил.

Кулак врезался в челюсть отца с глухим, сочным звуком. Грэм пошатнулся, но устоял. Провёл рукой по разбитой губе, посмотрел на кровь на пальцах. И вдруг засмеялся — жутко, с присвистом.

— Молодец, — сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Впервые за двадцать лет ты хоть на что-то сгодился.

И тут же, без замаха, врезал Хантеру в ответ — со всей силы, с наслаждением, вложив в удар всю многолетнюю ненависть.

Удар пришёлся в челюсть — сильный, профессиональный. Голова Хантера мотнулась, затылок с глухим стуком встретился с мраморным полом. В глазах взорвался фейерверк, перед ними поплыли чёрные точки. Боль — ослепительная, вышибающая дух — прокатилась по голове. Грэм стоял над ним, тяжело дыша.

— Вот так, — процедил он, вытирая разбитую губу. — Запомни это место, мусор. Пол. Где ты всегда был и где всегда будешь. Твой папаша в канаве сдох, и ты там же сдохнешь, когда я решу, что ты мне надоел. А теперь вали в свою комнату и не высовывайся, пока я не разрешу. И чтобы этой нищей шлюхи больше не было рядом с тобой.

Грэм развернулся и вышел, даже не взглянув на него.

Хантер лежал на холодном мраморе, глядя в потолок. Губа разбита, челюсть пульсировала болью, во рту вкус крови. Он слышал удаляющиеся шаги отца и тишину, которая снова заполнила дом.

И вдруг перед глазами мелькнуло — не видение, а память. Маленький мальчик, лет семи, лежит точно на этом же месте. Та же боль в челюсти, те же слёзы, которые он запрещает себе лить. Рядом проходит мать — в вечернем платье, с бокалом, даже не взглянув. Ей всё равно. Всегда было всё равно.

«Сколько можно? — пронеслось в голове. — Сколько раз я буду здесь лежать?»

Он сжал кулаки — разбитые костяшки отозвались острой болью. И эта боль помогла подняться.

Медленно, опираясь на стену, он встал на ноги. Посмотрел на своё отражение в зеркале холла — разбитый, пьяный, уничтоженный.

«Ублюдок, — повторил он про себя. — Мусор. Ничтожество. Тряпка».

И вдруг усмехнулся. Эти слова были не про него. Они были про Грэма — про человека, который всю жизнь ненавидел себя так сильно, что вынужден был ненавидеть всех вокруг.

— Хватит, — сказал он вслух. — Хватит, блядь. Начало уже положено!

Он пошёл наверх. Не шатаясь — ровно, твёрдо. Каждый шаг отдавался болью в челюсти, но он не останавливался. Он не останется их жертвой. Не будет мальчиком, лежащим на полу. Всё, что происходило до этого момента — было подготовкой. Унижения, побои, ненависть — они выковали из него не жертву, а оружие.

Вошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Посмотрел на гитару на стене, на идеально заправленную кровать, на этот стерильный, мёртвый интерьер, который никогда не был его домом.

И вдруг замахнулся и со всей силы врезал кулаком в стену.

Гипс треснул, кулак взорвался болью, но он не остановился. Ударил снова. И снова. Пока костяшки не превратились в кровавое месиво, а на стене не появилась глубокая вмятина.

Он стоял, тяжело дыша, глядя на свою работу. Боль отрезвляла. Помогала думать.

«Больше никогда он не посмеет тронуть меня... Больше нечему сдерживать меня!..

И всё, что я хочу, теперь будет моим».

Мысль пришла откуда-то изнутри — холодная, ясная, нерушимая.

Он оставит надежду, что отец изменится, что мать заметит, что мир станет справедливым. Он понял всё: кем он был, кем стал.

Он возьмёт сам.

Всё.

Деньги. Власть. Уважение. И её.

Лив...

Она смотрела на него сегодня с такой ненавистью, с такой болью, что это прожгло его насквозь. Но где-то в этом взгляде таилось что-то ещё. То, что она пыталась скрыть. То, что она отрицала.

Она хотела его не меньше, чем он её.

И он добьётся, чтобы она это признала.

Любым способом.

Последнее, что он сделал — снял свою старую гитару со стены. Старую, чёрную, с потёртым грифом и царапинами на деке — единственную вещь в этой комнате, которая имела значение.

Пальцы — разбитые, в крови — легли на струны. Боль отозвалась в костяшках, но он не обратил внимания.

Мелодия полилась сама собой — та самая, которую он пытался выучить в десять лет. Простая, грустная, немного наивная. Она звучала в пустой комнате, и в ней было всё: его детство, его боль, его надежды, которые отец растоптал.

Но музыку он не смог отнять. Она осталась. И сейчас, в этой тишине, она звучала громче любых слов.

Хантер закрыл глаза. Когда он открыл их — в них больше не было боли. Только холодная, ровная решимость.

Он понял: в этот вечер он полноценно переродился. Он больше не испуганный волчонок, который был тенью отца. Он теперь хуже. Он станет тем, кем всегда хотел быть — шакалом. Хищником, который не просит, а берёт.

Стук в дверь вырвал его из мыслей.

— Сэр, — голос горничной, робкий, испуганный. — Простите, что беспокою так поздно. Сегодня днём курьер принёс посылку, велел передать лично в руки. Я не решилась оставить внизу...

Хантер выдохнул, провёл рукой по лицу. Кровь с разбитых костяшек размазалась по щеке.

— Заходи.

Горничная вошла, не поднимая глаз. Протянула небольшую коробку, перевязанную чёрной лентой. Элегантную, дорогую, с логотипом «Патек Филипп» на крышке. Коробка была тяжёлой, пахло дорогим деревом и кожей.

— От кого? — спросил Хантер.

— Неизвестно, сэр. Курьер сказал, что анонимно.

Она выскользнула за дверь быстрее, чем он успел задать следующий вопрос.

Хантер смотрел на коробку. Потом открыл.

Внутри, на чёрном бархате, лежали часы. Золотые, тяжёлые, с идеально выверенным механизмом. Такие часы носят люди, у которых есть всё. Такие часы стоят целое состояние.

Он взял их в руку. Металл был холодным, но почти сразу нагрелся от его кожи. Тяжесть — приятная, успокаивающая — легла на ладонь.

Под часами — маленькая записка. Каллиграфический почерк, всего несколько слов:

«Ты достоин лучшего».

Хантер перечитал записку раз, другой, третий. Кто? Зачем? Мать? Нет, она никогда... Друзья? Кейн мог бы, но он бы не прятался. Кто-то из прошлого? Он перебрал в голове всех, кто мог бы...

Никого.

Он поднёс часы к свету. Они переливались, играли золотом и бриллиантами. Покрутил в руках, рассматривая каждую деталь. И вдруг заметил гравировку на задней крышке.

Маленькую, почти незаметную.

Сердце пропустило удар. Что-то ёкнуло внутри — острое до боли знакомое предчувствие. Будто где-то в самой глубине памяти зашевелилось то, что он похоронил много лет назад.

Он поднёс ближе, вглядываясь.

Три инициала.

Х. Д. М.

Хантер смотрел на них, и внутри разгоралось странное, незнакомое чувство. Кто-то там, в темноте, считает, что он достоин лучшего. Кто-то послал ему знак.

Но кто?

Ответа не было. Только тишина и холодный металл в руке.

Он надел часы на запястье. Они сидели идеально — будто всегда были его.

— Посмотрим, — сказал он тихо. — Посмотрим, кто здесь достоин, а кто — нет.