Глава двадцатая

Элара



В садах есть уголки, которые я еще не открыла — впадины между живыми изгородями, где даже ветер забывает проноситься. Я сижу, забившись за стену полумертвого боярышника, откуда видна чаша фонтана, а садящееся солнце отказывается касаться статуи, где тяжелые складки высеченного из камня савана скрывают лицо Смерти.

Разумеется, Вейла нигде не было. Ни на кухнях. Ни в галереях. Ни в тех коридорах, по которым он всегда шествовал с такой неторопливой легкостью, этот «стюард».

Что-то скребется под ребрами. Какая же я дура.

Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками, но это плохо скрывает жгучее смущение, которое смеется надо мной изнутри. «Я не могу сказать», — говорил мне этот подлец, когда я спрашивала его о том, что случилось в королевских покоях, и его голос был таким же гладким, как и его ложь. «Меня там не было».

О, еще как был. Не так ли?

На вкус следующий вдох, как старая пыль. Мне стоит вернуться внутрь. Лечь. Ждать, пока он сам меня найдет. Разве не так все всегда происходит?

Боже… как я могла быть такой тупой? Как я могла пропустить мимо ушей ужас кухонной девчонки, или то, как Каэль назвал его ублюдком¹⁴, или то, как он отчаянно пытался помешать мне найти хоть какое-то доказательство существования старшего принца, как коварная тварь, которой он и является?

Шаг по гравию за моей спиной.

Я не оборачиваюсь. Пульс остается раздражающе спокойным лишь в напоминание о том, как глупо и непринужденно я чувствовала себя рядом с этим человеком, который играл мной, как чертовой пешкой. Но пешкой в какой игре? С какой целью?

— Я искал тебя, — говорит он, и тон его тяжелее обычного. — Тебя не было ни в покоях. Ни в коридорах. Ни с… Его Величеством. — Пауза. — Не то чтобы он сейчас кого-то принимал после… ну, того, что бы там ни произошло между вами у источника.

Мои уши улавливают любопытство в его голосе, колючую тяжесть подтекста, но взгляд остается прикованным к далекому фонтану. О короле я сейчас меньше всего беспокоюсь.

— Элара. — Не дождавшись реакции, Вейл напряженно выдыхает через нос. — Есть кое-что, что мне нужно тебе сказать.

Безрадостный смешок вырывается у меня, что-то между фырканьем и кашлем. О, неужели? Будто мне мало его проклятой лжи…

Я выдерживаю паузу еще одно мгновение, прежде чем прошептать:

— Ублюдок.

Снова шуршит галька, хрустит и затихает.

— И что же я натворил на этот раз?

— Ублюдок, — повторяю я, на этот раз медленнее, размеренно.

Только тогда я оборачиваюсь.

Вейл стоит, наполовину в тени, наполовину в лучах заката, убирая черную волну со лба. Его лицо вежливо-пустое, расчетливо пустое.

— Вот как он тебя назвал. — Тогда, когда Каэль перевернул шахматный стол. Слово, которое я приняла за обычное оскорбление в адрес стюарда… пока на кухне мне не сказали, что никакого стюарда во дворце нет и в помине. — Во время спора.

Одна бровь взлетает вверх, изгибаясь над оливковыми глазами с той королевской элегантностью, которую я игнорировала все это блядское время.

— Кто?

— Каэль. — Мой голос не дрожит. Я не доставлю ему такого удовольствия. — Твой… брат?

Вопрос — это крючок.

И я смотрю, как он вонзается в цель.

Что-то мелькает в глазах Вейла — вспышка стали, хотя она тут же скрывается за ставнями. Аккуратно прячется, будто ее и не было. Ни признания. Ни отрицания.

Просто… сдерживание.

— Прошу прощения. — Я наклоняю голову так, как часто делает он, позволяя фигурам расставиться там, где он не сможет смахнуть их со стола. — Единокровный брат, значит. Верно?

Он не шевелится. Даже не моргает. Просто наблюдает за мной с этим своим бесящим спокойствием, от которого кажется, будто тебе пересчитывают кости.

— Ну? — огрызаюсь я. — Скажи хоть что-нибудь.

— И что же, — мягко спрашивает он, — по-твоему, я должен сказать?

— О, много чего.

Его челюсть напрягается.

— Просвети меня.

Я вскакиваю на ноги так быстро, что сухие листья под туфлями хрустят, как костяшки пальцев.

— Ладно. Начнем с малого. — Я тычу пальцем в его безупречный жилет. — Ты не стюард, потому что его здесь нет уже много лет. Так кто ты такой, Вейл? — я делаю шаг ближе, от гнева дыхание срывается. — Кроме того, что ты лжец с хорошим портным.

Его челюсть сжимается, совсем чуть-чуть.

— В надписи в оранжерее упоминается наследник, место, подаренное матери ребенка, — продолжаю я, не в силах остановиться из-за ярости, застрявшей в горле. — Королеве, которой никак не могла быть Офелия, потому что у этой женщины была аллергия на цветущее. Это был подарок Маэрин в честь рождения ее сына.

Ноздри Вейла раздуваются.

— Элара…

— Я не закончила. — Все внутри меня дрожит. — Сын, упомянутый на странице, запечатлевшей истерику Офелии. Мальчик, который смотрел, как его мать зарезали в королевских покоях, оставив кровавый отпечаток руки. Размером с ладонь маленького принца. — Мой голос падает, кожа покрывается мурашками от воспоминания. — Твоей руки?

Наконец, реакция — смещение веса, столь неуловимое, что моргни я, и не заметила бы. Но признания нет.

— Ты немного старше Каэля, ты сам мне это сказал. Сказал, что как минимум один раз проклятие перешло не к тому наследнику. А потом ты уселся своей задницей прямо на тот кровавый след, пряча его под собой, скрывая его так же, как спрятал те пропавшие анналы в сундуке. Полагаю, именно поэтому ты попросил отложить поход в библиотеку на пять дней. — Я делаю еще шаг, не осознавая этого; ярость тянет меня за собой, пока новая мысль не прошибает сознание. — О боже, скажи мне, что смерть писца не твоих рук дело. Ты его убил?

Пальцы холодеют.

Лжец — это одно.

Но убийца?

Ноздри Вейла снова раздуваются, на этот раз сильнее.

— Не глупи. Мы оба знаем, что он и так умирал.

В животе все скручивается. Дыхание становится поверхностным. Я невольно отступаю назад. Еще раз. Земля уходит из-под каблуков, кора дерева впивается в позвоночник. Дерево останавливает меня там, где пасует мужество.

Это было не «нет».

— Каэль ненавидел отца за проклятие, ненавидел его за убийство матери, — выдавливаю я, задыхаясь. — Но ты? Ты ненавидишь брата за то, что он забрал твое право по рождению, верно? Он сказал мне у источника, что не упустил бы шанса убить отца. Когда Меррик передавал проклятие, именно Каэль выхватил поднятую корону. Именно он перерезал горло твоему отцу раньше тебя, лишив тебя трона.

Вейл наблюдает за мной с невыносимой неподвижностью.

— Ну же! Признай это! — шиплю я. — Признай, что ты старший принц, законный наследник, которого Каэль пытался стереть со страниц истории.

Уголок его рта дернулся, он едва не оскалился, но воспитание взяло верх. Он вовремя взял себя в руки.

— «Лишние наследники становятся не более чем пустой декорацией, когда корона дарует неуязвимость, — наконец выдает он, делая шаг ко мне. Один медленный шаг, сокращающий дистанцию. — Происшествие спрятали под слоями слов. Истории переписали, а книги о рождении сожгли.

— Да здравствует король, и да процветает его царствование, — шепчу я в ответ его же словами.

— Разве все это не выглядит до ужаса складным? — он нависает надо мной тенью. — Как история отрицает мое существование? Как ненависть брата лишила меня права первенца?

Во рту пересыхает, его признание мгновенно погребено под ворохом новых вопросов. Зачем приходить ко мне? Зачем играть в эту игру?

— Ты лгал с самого начала, — выплевываю я. — Ты обманывал меня. Использовал как глупую маленькую марионетку, которая была тебе нужна, чтобы… чтобы что? А? Частью какого грандиозного плана я здесь являюсь?

Вейл медленно наклоняет голову.

— Ты мне скажи, Элара. — Его голос как шелк поверх стали, он придвигается еще ближе. Не быстро. Не угрожающе. Намеренно. — Какой же у меня… — его тепло смешивается с моим, пока между нами почти не остается воздуха, и его дыхание ласкает мои губы, его жар пугает на фоне ледяной крови… — …скрытый мотив?

Дыхание со скрежетом вырывается. Какой у него мотив? Спасти королевство? Нет, слишком добродетельно для Вейла. Спасти брата от самого себя? Едва ли. Получить то, что по праву…

Глаза Вейла опускаются к моим губам, и пульс заходится в прыжке, его близость заставляет мысли скользить и спотыкаться, как на мокром камне. Почему я вообще позволила ему поцеловать себя? Почему я позволила ему прикасаться к себе, пробовать меня на вкус, дышать в меня так, как он делал в библиотеке?

Сосредоточься.

Какой мотив?

Зачем Вейлу, брату, обделенному наследием, строить план, который оставит его брата-узурпатора с исцеленным, процветающим королевством?

Он бы не стал.

Пульс спотыкается о кусочки, складывающиеся в голове в мозаику чистейшей злобы.

— Ты никогда не хотел, чтобы Каэль перерезал мне горло, — выдыхаю я, и слова на вкус как пепел, когда все встает на свои места. — Только чтобы он поднял корону во время моего венчания. Чтобы ты мог выхватить ее, вскрыть ему горло и стать королем самому.

Воздух между нами густеет, натягивается, превращается в нечто, ползущее по позвоночнику. Я инстинктивно пячусь, но дерево уже здесь, кора кусает лопатки. Толчок заставляет меня вздрогнуть с коротким вздохом, и я ненавижу его за то, что он это слышит.

Рот Вейла кривится. Не вверх, а вниз.

— Теперь ты меня боишься?

Любая умная женщина побоялась бы человека, который убил писца, чтобы скрыть свою личность, не то чтобы я когда-нибудь позволила ему это услышать.

— Лишь проявляю осторожность.

Еще один шаг ближе, он поднимает руку и упирается в ствол рядом со мной.

— Ничего не изменилось, Элара. — Его глаза снова опускаются к моему рту, этот мимолетный жест прогоняет жар по каждому моему нерву. — Ты все так же соблазнишь моего брата. Ты все так же выйдешь за него замуж. Трахнешь его. Заставишь его поднять эту чертову корону, пока я буду ждать в тени. Разница лишь в том, что ты не умрешь… по крайней мере, ради него. Разве это не… — он наклоняет голову еще сильнее, — …удачно?

Мои мысли разлетаются в стороны. Удачно? Я пришла сюда, сжимая свою жизнь в руках, как приданое. Это лишает меня единственной монеты, которой я могла заплатить!

— Ты обещал мне шанс спасти семью! — кричу я. — Таков был уговор!

— И?

— И теперь проклятие не получит жертвы! Гниль не уйдет! — голос мой срывается. — Я не возражала против смерти ради этого, никогда не возражала. Но так? Мой брат умрет!

Он тянется ко мне. Медленно, уверенно. Большой палец касается моей нижней губы, заставляя дурацкий жар пронзить тело. Он смотрит, как судорожный вздох срывается с моих губ, прежде чем убрать палец; подушечка слабо блестит в полумраке. Он касается ее языком, словно пробуя истину с моей кожи на вкус.

— Я мог бы это решить, — слова звучат вкрадчиво, низко и опасно. — Как только я убью брата и коронуюсь сам, я сжалюсь над его вдовой. — Он наклоняется так близко, что тепло его рта касается моего, не соприкасаясь губами. — Я сам на тебе женюсь. — Пауза. — Трахну тебя. — Еще пауза. — А затем короную… тебя… замертво.

Мое дыхание не просто сбивается, оно ломается, раскалываясь во мне, как кость под непосильной тяжестью. Все, что я удерживала воедино на честном слове и упрямстве, грозит выплеснуться наружу.

— Есть одна проблема в твоем плане, Вейл. — Я вздергиваю подбородок, слова на моем языке становятся достаточно острыми, чтобы резать. — Когда ты приставишь этот клинок к моему горлу, твое сердце должно будет болеть.

— А что, если я скажу тебе, что так и будет? — отвечает он низко, почти с рычанием.

Смысл этих слов обрушивается на меня, как горячий шепот, полный чего-то, что бьет в грудь с неистовой силой. Пульс заставляет губы дрожать, прежде чем я успеваю это подавить.

Нет.

Я отталкиваю это. Сокрушаю. Лишаю воздуха. Что это, если не очередная порция его лжи? Очередная интрига?

— Насколько я могу судить, Вейл… — я отбиваю его руку от своего лица так сильно, что звук напоминает удар хлыста. Его пальцы отлетают в сторону, оставляя в воздухе лишь след слюны и жара, пока ярость извергается из моего горла, подобно огню. — У тебя нет сердца.

Его челюсть каменеет.

Его пальцы сжимают пустоту.

На один вдох Вейл замирает — молчаливый, застывший, дышащий слишком медленно, чтобы быть спокойным, и слишком глубоко, чтобы быть равнодушным. Затем он делает долгий, контролируемый, хирургически ровный выдох, который стирает всю уязвимость с его лица. Выражение возвращается к той бесящей маске, которую он так умело носит: скучающий, отстраненный, невозмутимый.

Без предупреждения он снова наклоняется. Быстро, резко. Так близко, что я вжимаюсь в кору, будто он сам — лезвие.

— Было кое-что, что я собирался тебе сказать, — говорит он, и его голос больше не мягкий. Это укус. — Новости… из города.

Все внутри меня сжимается. Натягивается.

— Нет… — Пульс зашкаливает, тошнота подступает к горлу. — Дарон?

Вейл долго смотрит на меня. Достаточно долго, чтобы это стало пыткой. Достаточно долго, чтобы я почувствовала, как каждая секунда вгрызается во внутренности.

— Твой отец. — Он отстраняется от дерева плавным, небрежным движением, отворачиваясь и поправляя лацканы своего безупречного жилета. — Он умер в предрассветные часы, — говорит он будничным тоном, направляясь обратно ко дворцу. — Захлебнулся гнилой кровью.