Сам факт тюремного заключения был не так важен как то, что оно Виктору дало. А именно – время.

Пять лет одиночки дали ему время подумать.

Четыре года тюрьмы общего режима (спасибо сокращению бюджета и отсутствию данных о том, что Вейл чем-то отличается от нормы) предоставили ему время попрактиковаться. И четыреста шестьдесят трех арестантов, на которых можно было практиковаться.

А последние семь месяцев предоставили ему возможность спланировать этот момент.

– Ты знаешь, – спросил Виктор, просматривая учебник по анатомии из тюремной библиотеки (сам он считал ужасной глупостью снабжать заключенных подробной информацией о том, где располагаются жизненно важные органы, но его не спрашивали), – что если отнять у человека страх боли, то исчезает и страх смерти? Он становится в собственных глазах бессмертным. Что, конечно, неверно, но как там говорится? «Мы все бессмертны, пока нам не доказали обратное».

– Что-то вроде того, – ответил Митч, который был несколько занят.

Митч был сокамерником Виктора в федеральной тюрьме «Райтон». Виктору Митч был симпатичен – отчасти потому, что Митчу было совершенно наплевать на тюремную политику, а отчасти потому, что он был умным. Люди этого не замечали из-за его габаритов, а вот Виктор распознал в нем талант, которому нашел применение. Например, прямо сейчас Митч пытался закоротить камеру наблюдения с помощью обертки от жвачки, сигареты и кусочка проволоки, который Виктор припрятал для этого тремя днями раньше.

– Есть! – объявил Митч спустя несколько секунд, которые Виктор потратил на пролистывание главы о нервной системе.

Он отложил учебник и размял пальцы, наблюдая за идущим по коридору надзирателем.

– Пошли? – спросил он, ощущая, как гудит воздух.

Митч обвел взглядом камеру и кивнул:

– Только после тебя.