Стопка едва не выскальзывала из перебинтованной руки Виктора, который расхаживал по комнате. Сколько бы раз он ни проходил от одной стены до другой и обратно, его нервозность не уменьшалась. Вместо этого он только сильнее подзаряжался, так что при движении у него в голове потрескивали статические разряды. Желание заорать, или задергаться, или разбить новую стопку о стену накатило внезапно, так что он зажмурился и заставил ноги сделать то единственное, чего им не хотелось – остановиться.

Виктор застыл совершенно неподвижно, стараясь проглотить энергию, хаос и электричество и обрести вместо них тишину.

В тюрьме у него случались подобные эпизоды – поднималась точно такая же паника и обрушивалась волной. «Прекрати все это», – шипела, соблазняя, темнота. Сколько раз он сопротивлялся потребности протянуть не руки, а то, что в нем засело, и погубить все… и всех?

Вот только он не мог себе этого позволить. Ни тогда, ни сейчас. Он из одиночки-то сумел выбраться только благодаря тому, что убедил тюремных работников, полностью и целиком, что он нормальный, не обладающий силой, не опасный (или, по крайней мере, не более опасный, чем остальные четыреста шестьдесят три арестанта). Однако в те тюремные мгновения темноты его потребность сломать всех вокруг становилась буквально сокрушающей. Переломать их всех и просто выйти.

Сейчас, как и тогда, Виктор ушел в себя, изо всех сил стараясь забыть, что у него вообще есть сила, которую можно обратить против других, есть причуда, острая, как стекло. Сейчас, как и тогда, он приказал своему телу и разуму застыть, успокоиться. И стоило ему закрыть глаза в поисках тишины, в голове, как и тогда, всплыло слово – напоминание о том, почему ему нельзя сломаться: вызов, имя.

Эли.