Я внимательно посмотрел на девушку.

Корсакова в одно мгновение подобралась, закрылась, сделалась даже как-то постарше.

– Отец, здесь не место и не время для обсуждения, – произнесла она, глядя на Олега Юрьевича.

– А мне кажется, что как раз самое время, – заметил я.

Василиса, может, и хотела съехать с темы, но ее папенька, кажется, был настроен решительно против меня. А потому не стал отнекиваться и с неким злорадством заговорил.

– Мы с дочерью заключили договор, – проговорил он с видом почти что победителя, – согласно которому она за год должна достигнуть определенных показателей и финансовой независимости.

– Иначе? – подтолкнул я его к дальнейшему пояснению.

– Иначе меня ждет удачный брак с… с кем там, папа? – вступила в диалог Василиса.

– С наследником Строгановых, – охотно подсказал он.

– И когда истекает этот год? – уточнил я.

– В следующем сентябре, – нехотя ответил Корсаков.

– Пф, – максимально пренебрежительно отмахнулся я. – Какие бы цифры там ни были вписаны, к сентябрю ты их получишь.

Корсакова промолчала, а ее отец прищурился:

– Я не позволю сделать из дочери содержанку.

– Вы такого плохого мнения обо мне или о своей дочери? – приподнял я бровь.

Корсаков полыхнул грозным отеческим взглядом, но Василиса не дала нам окончательно разругаться:

– Папа, уже ночь закончилась. Я устала и хотела бы вернуться в общежитие. Предстоит много дополнительной работы, чтобы выдержать сроки.

– Увы, это действительно так, – согласился я.

Девушка коснулась руки отца своими тонкими пальцами и поцеловала его в щеку:

– Спасибо за поддержку, папа. Береги себя. Я позвоню на неделе.

Я поднялся на ноги и максимально дружелюбно улыбнулся Корсакову:

– Рад был познакомиться, Олег Юрьевич. Жаль, что при таких тревожных обстоятельствах.

Он не ответил, лишь кивнул дочери, а меня, как и положено недовольному родителю, проигнорировал. Мы не успели дойти до выхода из бара, как за спиной раздался ужасный, удушающий кашель. Я сбился с шага и посмотрел на Василису – стоит ли вернуться?

Но девушка, не сбавляя скорости и не меняясь в лице, шла к выходу. И лишь когда мы сели в мой «Руссо-Балт» и тронулись с места, Василиса заговорила:

– Отец хочет как лучше. Он очень болен, ты прав, и он торопится, чтобы все успеть. Я надеюсь, ты не будешь держать на него зла.

– Думаю, я его понимаю, – пожал я плечами в ответ. – Он мог бы проявить к твоим решениям больше доверия, разумеется, но я его понимаю.

– Спасибо, – тихо ответила Василиса.

Утренняя Москва была пустынна и оттого прекрасна. Машина плавно катилась по городу, ловя за хвост зеленую волну, думать ни о чем не хотелось. Говорить, если честно, тоже. Да и что тут обсуждать – работать нужно.

Хотя, говоря откровенно, меня немного восхитило сдержанное молчание Василисы, но стоило мне скосить глаза, как все встало на свои места.

Девушка задремала, и снилось ей что-то ну очень серьезное – так она смешно хмурила брови и кривила губы.

Спи, моя радость, я обо всем позабочусь.

* * *

Мое утро в ИМУ началось с Лобачевского-младшего, которого я выцепил прямо на выходе из общежития.

– Утречка, – поздоровался я с парнем, зябко кутавшимся в тоненький модный плащик.

– Доброе утро, – ответил Андрей, поднимая воротник в надежде спастись от холодного ноябрьского ветра.

Поскольку я опять всю ночь не спал, то к долгим реверансам склонен не был.

– Андрей, у нашего проекта возникло непредвиденное обстоятельство, напрямую влияющее на сроки, – произнес я.

Парень кинул на меня мрачный взгляд:

– Деньги кончились?

– Помещение, – поправил я. – Помещение кончилось.

– Это как? – не понял Лобачевский, высунувшись из воротника и быстро втянув голову обратно.

– Ну, знаешь, как бывает, – протянул я. – Некачественные перекрытия или конструкционные ошибки…

– У вас что, помещение рухнуло?! – округлил глаза Андрей.

– Правильнее сказать – взорвали, но не будем придираться к терминологии.

– Это не мы, – уверенно заявил Лобачевский.

– Я знаю, – усмехнулся я в ответ. – Вопрос не в этом. Я сегодня не смогу отсобеседовать твоих бойцов, но Василисе они понравились. Можешь попридержать их до конца недели? Пока я по-быстрому не решу вопрос с офисом.

– Конечно, Александр, не проблема, – со всей серьезностью отозвался Лобачевский. – Могу даже что-то предложить из площадей рода.

– Спасибо, – не стал сразу отказываться я, – если быстро не подберу – обязательно к тебе обращусь.

Некоторое время мы шли молча, пока Лобачевский, которого явно распирало от любопытства, все-таки не спросил:

– А кто взорвал-то?

Я хмыкнул:

– Ну, кто взорвал, уже вряд ли кому-нибудь помешает. Знаешь, карма – она как бумеранг. Прилетает четко в темечко.

Москва, Кремль

Дмитрий Алексеевич Романов

Селектор на столе императора пискнул, и Дмитрий Романов на автомате ткнул в кнопку рядом с горящим индикатором, не отвлекаясь от бумаг.

– Государь, к вам боярин Нарышкин, – проговорила секретарь.

– Проспался и теперь решил узнать, о чем вчера говорили? – вяло поинтересовался его величество, перелистывая отчет.

– Говорит, дело государственной важности.

– А у меня все дела, Зоюшка, государственной важности. Даже личные, – продолжая читать, произнес Дмитрий Романов.

Секретарь помолчала.

Она давно работала с императором и знала, что, если его величество чем-то занят, добиться внятного ответа сразу не получится. Но тактика выжидания и измора работала всегда.

– Так что, пускаю? – спустя десять минут спросила секретарь, которую Романов все еще держал на линии.

– Ну, пускай, – нехотя разрешил император, смиряясь с тем, что отчет придется читать и анализировать заново.

В кабинет не вошел – ворвался Нарышкин. И был боярин таким радостным, словно случились Новый год, Рождество, Пасха и Троица разом.

– Государь! – воскликнул он. – Справедливость восторжествовала!

– Довольно спорное заявление в кабинете абсолютного монарха, но ты продолжай, продолжай, – откинулся на спинку кресла Дмитрий Алексеевич.

– Господин Мирный проявил активную верноподданническую позицию и передал нам документы, которые позаимствовал из кабинета Григория Распутина, – пояснил Нарышкин, подходя ближе к государю. – И там столько всего прекрасного, что я даже не знаю, на что первым делом кинуть людей.

– А парень молодец, головой думает, – приятно удивился Дмитрий Романов. – Был бы поглупее, мог бы и себе документы присвоить, чтобы самому Распутина шантажировать. Что там по сути?

– Много компроматов. Точнее, практически все – компроматы на разные виды деятельности разных родов, – ответил Нарышкин.

– Ну, этого добра и у меня хватает, – заметил император. – Тут только если Гришку получится притянуть за вмешательство в деятельность других родов, но это такой себе повод для приглашения в застенки.

– А кроме компроматов там еще есть некоторые документики самих Распутиных, – продолжил боярин, опустившись в кресло. – И вот за них точно можно пригласить Григория на неприятный разговор с неудобными вопросами.

Его величество хищно прищурился.

– Что же ты там такое нашел, Витя? – уточнил государь.

– Вторую бухгалтерию. Князья Распутины очень и очень хорошо получают за то, что ищут, чем бы зацепить каждый род. И получают не в рублях, государь, – ответил Нарышкин. – А в фунтах стерлингов.

По комнате прокатилась волна силы – его величество даже не пытался скрыть гнев.

– Вот ведь паскуда. Ты им вольности, а они тебя с радостью продадут за три копейки. И кому?! Британцам! Да эту страну пальцем на карте закрыть можно! Ни земли, ни чести, а все неймется в Россию залезть!

Боярин Нарышкин сжался в кресле, дышал мелко-мелко и вообще старался слиться с интерьером, пережидая монарший гнев. Государя своего он понимал прекрасно, самого с души воротило от таких историй. И вроде бы все понимают, что самые мерзотные лица кормятся с чужой руки, но поди ж докажи.

А тут Александр Мирный принес на блюдечке с голубой каемочкой аккуратную папку с документиками, подтверждающими самые мрачные фантазии. Парню, конечно, спасибо за проделанную работу, но вообще статистика среди благородных как-то не радует.

– Так… – выдохнул император, взяв себя в руки. – Гришу взять за шкирку и сюда. И пусть ребята не отказывают себе в удовольствии повозить князя рожей по брусчатке по дороге к Кремлю.

Нарышкин достал из внутреннего кармана пиджака платок и телефон. Одним утирал пот со лба, во второй тыкал.

– Игорь, государь дал добро. Работайте максимально жестко, чтоб князь сразу понял, что диалог его ждет серьезный.

Трубка гаркнула «Принято», и где-то в штаб-квартире силового подразделения уже заводились двигатели, а парни облачались в броню.

Нарышкин встал, спеша откланяться, но напоролся на тяжелый взгляд Дмитрия Романова.

– А пацана надо отблагодарить, – произнес император.

– Такими темпами скоро все медали-ордена закончатся, – хмыкнул в ответ боярин.

– Нет, Витя, за такой подарок висюлечки и грамоты маловато, не находишь? Я все-таки монарх самой большой страны в мире, а пацан сработал чисто и красиво.

– Так, может, титул уже дать, государь? – осторожно поинтересовался Нарышкин.

– Нет, он правильно тогда Ивану сказал – рано, – покачал головой Дмитрий Романов. – Всему свое время, Витя. Лучше скажи Зое, чтобы министра по имуществу пригласила. У парня вроде офис взорвали? Ну так надо ему что-то приличное на замену подобрать. Только приличное, Витя, а не какой-нибудь неликвид. А то знаю я нашего завхоза, попытается простолюдину сараюшку на выселках списать.

– Возьму на контроль, – склонил голову боярин, мысленно усмехаясь.

Главой министерства по управлению имуществом был великий князь Всеволод Романов – один из самых напыщенных родственников императора. Слышал бы он, что брат и государь его «завхозом» кличет, бедолагу бы перекосило от бешенства.

– А как Гришу привезут – позвонишь, – продолжил раздавать поручения Дмитрий Алексеевич. – Хочу сам в глаза этому паршивцу заглянуть, прежде чем их наши мастера выковыряют из его глупой черепушки.

Боярин Нарышкин поклонился и, выйдя из кабинета императора, нервно сглотнул. Страшен государь в гневе. Но иначе не удержать такую огромную территорию – или растащат, или сама расползется.

Каждый хочет быть царем на своем крошечном клочке землицы, думая, что корона – это пафосное украшение. Мало кто понимает, что корона – это непомерная тяжесть и лишь по-настоящему сильный правитель сможет удерживать голову высоко поднятой, неся этот чарующий и кровавый символ власти.

Москва, княжеский особняк

рода Распутиных

Николай Распутин провел приятную ночь с податливой одноразовой девицей и домой возвращался под утро. Подъезжая с водителем на автомобиле марки «Мерседес» к родовому особняку, парень позевывал, почесывался и готовился сладко поспать после горячей ванны. Типичный выходной день типичного наследника рода средней руки.

Николая немного смутило отсутствие створок ворот, но возникла ленивая мысль о ремонте или ином логическом объяснении, почему часть конструкции оказалась снята. Суетящиеся по территории слуги рода вызвали легкое беспокойство, но его, Николая, это наверняка не касалось. И наследник с максимально скучающим видом вылез из автомобиля, потянулся и ленивой походкой начал подниматься по парадной лестнице к распахнутым входным дверям.

– Николай Григорьевич, – с поклоном поприветствовала его какая-то служанка, имени которой он так и не удосужился ни выяснить, ни запомнить, – Григорий Васильевич просил вас подняться в его кабинет, как только вы прибудете.

Парень недовольно скривился:

– А до вечера подождать не может?

Девушка чуть округлила глаза:

– Николай Григорьевич, ночью было нападение на особняк. Думаю, это не может подождать.

Нападение? Чушь какая, небось отцовские гости что-то меж собой не поделили, вот девчонка и навыдумывала.

– Думать – не твоя задача, – презрительно фыркнул Николай. – Ты поломойкой здесь работаешь, а не интеллектуальным ресурсом.

Служанка поджала губы, но промолчала – лишь вежливо поклонилась и отправилась дальше по своим поломойским делам.

Устроиться работать в княжеский дом мечтали почти все простолюдины без особых талантов. Деньги некислые, а еще и от барской милости могло что-нибудь перепасть – цацка там или платьишко. А уж если залезть кому из членов рода в постель, так это вообще можно как сыр в масле кататься.

Вот поэтому Николай вообще не переживал, что задел какие-то там чувства какой-то там служанки. Слуги в доме для него были чем-то вроде элементов интерьера, только еще могли ходить и говорить.

И парень лениво поднимался наверх, в кабинет отца, чтобы узнать, что папеньке в очередной раз взбрендила в голову какая-нибудь скучная княжеская чушь. Николай считал отца, во-первых, глупее себя, а во-вторых, неоправданно осторожным. С имеющимися у семьи ресурсами можно было основательно развернуться, а действующий глава рода Распутиных все пытался не отсвечивать.

Когда Николай толкнул дверь кабинета главы рода, то сначала не увидел ничего необычного. Отец, как и всегда, сидел за своим столом и мрачно пялился в монитор. А потом парень опустил глаза на столешницу и увидел, что ладони главы рода перебинтованы, а сам мужчина бледен до серости.

Григорий Распутин повернул голову на вошедшего сына и несколько секунд смотрел на него отсутствующим взглядом. Дверь за спиной парня медленно закрывалась, и в тот момент, когда язычок дверного замка щелкнул, на наследника обрушилась вся немаленькая магическая сила главы рода.

– Ты – безмозглый идиот! – заорал Григорий Распутин.

Николая, не ожидавшего ничего подобного, буквально распластало по дорогущему мягкому турецкому ковру. Сила давления оказалась таковой, что парень не мог даже нормально вдохнуть.

– Думал, что самый умный?! Думал, что все контролируешь?! Ты весь наш род под царский гнев подвел, щенок!

Магический пресс спал, и Николай судорожно втянул воздух.

– Ты о чем вообще? – прохрипел Распутин-младший, с трудом поднимаясь на ноги.

– Как, как, мать твою, у тебя хватило мозгов заставить Темникова взорвать офис Мирного?! Ты хоть понимаешь, что у парня не просто магии до дури, ее столько, что ни одни блокираторы не сработали?! Этот урод вошел на территорию как к себе домой, раскидав всю охрану! Посмотри, что он сделал со мной! – Григорий показал забинтованные ладони, по которым медленно расползались алые пятна.

– Он не должен был узнать, – упрямо набычился Николай, и в следующее мгновение его припечатало к стене.

– Ты должен был ДУМАТЬ ГОЛОВОЙ! – орал глава рода, брызгая слюной. – А если мозгов нет, то спросить у меня! Что, считал, что самый умный? Никто не узнает о твоих типа интригах? Кретин! Вот, полюбуйся!

Картина, за которой в суперзашифрованном, вмурованном в бетон стены сейфе хранилась святая святых рода, распахнулась с такой силой, что хлопнула о стену. И вместо привычной двери с кодовым замком там зияла пустота, будто кто-то поработал горелкой, прорезая в металле дыру.

И тут до Николая, все еще припечатанного к стене, начал доходить весь масштаб трагедии.

– Знаешь, что это значит? – прошипел взбешенный Григорий Распутин. – Или твоих куриных мозгов хватает только на то, чтобы потасканным бабам юбки задирать?

Глава рода продолжал давить на сыночка, и Николай чувствовал, что ему не просто не хватает кислорода, у него начинают трещать ребра. Перед глазами расцветали белые узорчики, и лишь полыхающие магическим светом глаза отца не давали потерять фокус.

– Это значит, что ты весь род под топор палача подвел, выродок, – шипел Григорий Распутин. – Романов никого не пощадит, всех зачистит, будто никогда и не было. Но тебя, тебя, выродок, я убью сам…

Сложно сказать, повезло Николаю или нет, но в их беседу с отцом вмешалась третья сила.

Дверь в кабинет главы рода вылетела.

– Всем оставаться на своих местах, работает императорская гвардия!