На следующее утро я проснулся с головной болью. Мне приснился кошмар: куклы с иглами длиной в фут пляшут с розовыми тенями, водя хороводы вокруг огромных камней, а Хелена и мадемуазель Дахут целуют и обнимают меня. Я имею в виду, что Хелена приникала ко мне, целовала, а затем превращалась в Дахут, та целовала меня и превращалась в Хелену, и так далее, и так далее.

Думая об этом сне, я вспомнил о необычном развлечении в Алжире в заведении под названием «Дом сердечных услад». Это заведение принадлежало одному французу, любителю гашиша и потрясающему философу. Мы с ним подружились. Думаю, мне удалось завоевать его благосклонность своей идеей корпорации «Ад и рай», столь заинтересовавшей мадемуазель Дахут и де Кераделя. Тот француз процитировал Омара Хайяма:

Он сказал, что моя идея была не столь уж оригинальна, ведь именно ею – как и этим четверостишием – он пользовался, когда открывал свое столь прибыльное заведение. В его «Доме» работало несколько суфиев-отступников. Суфии – истинные мастера иллюзии, их фокусы поражают воображение. У того француза работало также двенадцать девушек – красавиц, каких я еще не видывал: белые, азиатки, негритянки, метиски. Когда в «Дом» приходил клиент и заказывал «сердечную усладу», самую дорогую услугу в том заведении, двенадцать обнаженных девушек становились в круг – большой широкий круг в огромной комнате. Взявшись за руки, они вытягивали руки вперед. В центре круга становились суфии с барабанами, рядом с ними занимал место и клиент. Суфии заводили песнь, выполняя ритуальные действия. Девушки пускались в пляс, кружа все быстрее и быстрее. Белые, азиатки, негритянки и метиски – они словно сливались воедино, образуя одну совершенную деву, девушку его мечты, как поется в сентиментальных песнях, девушку с чертами Афродиты, Клеопатры, Фрины[11], всех красавиц. Девушку, которую клиент всегда вожделел, сознавал он это или нет. С этой девушкой он отправлялся в покои, чтобы вкусить своей услады.

«Была ли девушка, с которой он возлег, той, что он видел? Откуда мне знать? – Француз пожал плечами. – Я, как сторонний наблюдатель, могу заверить вас, что в зале всегда оставалось одиннадцать девушек. Но если клиент видел воплощение своей мечты – то почему бы нет?»

Этот сон, в котором Хелена и мадемуазель Дахут превращались друг в друга, пробудил во мне желание, чтобы они слились воедино, как девушки в том суфийском ритуале. Тогда мне не о чем было бы беспокоиться. Во сне в какой-то момент Дахут начала побеждать, она пребывала в том теле дольше. Ее уста приникли к моим… и вдруг мне почудилось, что я вижу образ пожара – и в центре пожара был человек, привязанный к столбу. Прежде чем я сумел разглядеть его лицо, пламя поглотило его, закрыв от меня огненной завесой. А потом мне вспомнилась вода – бурные волны моря… И в тех волнах – бледно-золотистые волосы Дахут, ее фиалковые глаза, утратившие голубизну… Они остекленели в смерти… Мертвые глаза Дахут…

И тогда я проснулся.

Приняв контрастный душ, я сразу почувствовал себя лучше. За завтраком я раздумывал о событиях вчерашнего дня – в первую очередь об истории Лоуэлла о кукольнице. Я многое знал о магии, якобы анимировавшей кукол, – по сути, вера в такую магию основывалась на простой идее о том, как влиять на человека, воздействуя на его подобие, например втыкая иглы в куклу или сжигая ее на костре. Но я не был уверен, что столь древнее и распространенное верование можно объяснить исключительно влиянием гипноза. Магия теней, якобы убившая Дика, была более древней и куда более зловещей. С некоторым юмором эту магию описал в произведении «Удивительная история Петера Шлемиля» немец Адельберт фон Шамиссо: герой сказки продал свою тень дьяволу. Переработанную версию этой легенды можно прочесть и в книге Барри «Питер Пэн»: тень мальчика застряла в ящике и порвалась. Как бы там ни было, остается фактом, что вера в роль тени в жизни человека – одна из самых древних. Вера в то, что жизнь человека, его личность – его душа, если угодно, – неотделимы от его тени. И все ритуалы, в том числе с жертвоприношениями, направленные на защиту от теней, сходны с защитой от демонов. Я решил отправиться в библиотеку и освежить свои знания о магии теней. Перед этим я позвонил Хелене.

– Дорогая, ты же знаешь, как безумно я тебя люблю?

– Я знаю, что если и не любишь, то полюбишь, – со смехом ответила она.

– Сегодня днем я буду занят, но мы сможем увидеться вечером.

– Тогда я буду ждать тебя, дорогой. Но разве ты не собирался встречаться с этой белобрысой дьяволицей сегодня?

– О, я не пойду к ней, – заявил я. – Я даже забыл, как она выглядит.

Хелена рассмеялась. В этот момент я наступил на что-то и взглянул себе под ноги. Это был браслет, который я вчера отбросил.

– Тогда вечером увидимся, – сказала Хелена.

Я поднял браслет и сунул в карман.

– Да, вечером, – механически ответил я.

Вместо того чтобы почитать о магии теней, я провел день в двух частных библиотеках, в которые у меня есть доступ, изучая древние манускрипты о Бретани – или Арморике, как этот регион называли до прихода римлян и пять столетий спустя. Я искал какие-то сведения об Исе и надеялся найти упоминания об Алькаразе и Собирателе, обитавшем в пирамиде. По-видимому, я где-то прочел или услышал эти названия, иначе откуда бы им взяться в моей памяти? Единственным другим объяснением было внушение Дахут – а учитывая мое видение древнего Карнака после прикосновения девушки, я не был склонен полностью отбрасывать эту гипотезу. С другой стороны, она отрицала применение гипноза, и я, в свою очередь, был склонен ей поверить. Мне показалось, что она говорила искренне.

Никаких упоминаний об Алькаразе я не нашел. В палимпсесте седьмого века – то был лишь один потрепанный лист – я нашел пару предложений, которые могли иметь отношение к Собирателю. А могли и не иметь. Я перевел с церковной латыни: «Говорят, что римляне относились к народу Арморики с такой жестокостью не оттого, что они присоединились к восстанию галлов, а из-за определенных кровавых ритуалов, в своей чудовищности не сравнимых с обрядами всех народов, с которыми сталкивались римляне. Было [несколько слов в тексте стерлись] из огромных каменных глыб, что называлось [две строки в тексте стерлись] били в грудь вначале медленно [несколько слов в тексте стерлись] раздробить грудную клетку и вырвать сердце, и тогда в крипте центрального храма Тьма…» На этом текст обрывался. Может быть, эти огромные каменные глыбы – Карнак, а Тьма в крипте центрального храма – Собиратель в пирамиде? Это было возможно. Я, конечно же, знал, что римляне уничтожили почти все население Арморики после восстания в пятьдесят втором году нашей эры. Выжившие скрывались от гнева завоевателей, и земли Бретани опустели до пятого века, когда кельты, до тех пор жившие в Британии, переселились в Арморику, спасаясь от племен англов и саксов. Они заселили большую часть полуострова. В целом римлянам были присущи широкие взгляды, они очень терпимо относились к верованиям народов, которых завоевывали. Не в их привычках было столь жестоко вырезать порабощенный народ. Что же за «определенные кровавые ритуалы, в своей чудовищности не сравнимые ни с одним обрядом» столь шокировали римлян, что они уничтожили почти всех приверженцев этого культа?

В своем исследовании я нашел и много упоминаний большого города, затопленного морем. В некоторых источниках его называли Ис, в других он оставался без названия. Тексты, в которых разрушение Иса датировалось нашей эрой, явно были апокрифами. Если такой город и существовал, то еще в доисторические времена. Почти во всех источниках особо подчеркивалась испорченность его жителей, их сделки со злыми духами, их колдовство. В целом легенда мало отличалась от моего пересказа вчера вечером. Но был один вариант предания, который меня особенно заинтересовал. Там говорилось, что город Ис уничтожил владыка Карнака: «Он обольстил Дахут Белую, дочь короля, как она обольщала многих мужчин, ведя их к гибели». Кроме того, я прочел, что красота чародейки была настолько поразительна, что владыка Карнака долго не мог отважиться на бой с ней и уничтожение Иса. Она родила ему дитя, дочь, и, когда морские ворота распахнулись, владыка Карнака бежал с ребенком, и тени Иса провели его в безопасное место. Те же тени накрыли волнами Дахут и ее отца, преследовавших беглецов.

В свете теории де Кераделя о генетической памятиэтот вариант легенды взбудоражил мое воображение. Во-первых, он делал более понятными намеки Дахут на то, что я еще все вспомню. Во-вторых, это, пусть и невероятным образом, объясняло, почему я произнес те два названия. Если Дахут де Керадель была прямым потомком Дахут Белой, то я мог быть потомком владыки Карнака, который «обольстил» ее. В таком случае наша встреча могла активировать один из участков мозга, в котором хранилась память предков. Мне подумалось, что Алькараз и Собиратель, должно быть, произвели на владыку Карнака, моего предка, колоссальное впечатление, раз уж это воспоминание всплыло в генетической памяти первым. При мысли об этом я ухмыльнулся. Воспоминания воспоминаниями, но сегодня мне предстоит свидание с Хеленой, и это главное. Я был чертовски рад. Да, Дахут тоже назначила мне встречу, но что с того?

Я взглянул на часы. Было уже пять вечера. Когда я достал из кармана носовой платок, что-то со звоном упало на пол. То был браслет, а в нем – черный талисман, будто вперивший в меня взгляд. Я смотрел и смотрел на него, и меня охватило жутковатое чувство, будто я узнаю этот символ. И ужас все усиливался.

Я вернулся в гостиницу, переоделся, выяснил, где остановились де Керадели. Затем отправил Хелене телеграмму: «Прости. Срочное дело за городом. Нет времени позвонить. Увидимся завтра. Люблю, целую, Алан».

В восемь я послал свою визитку Дахут.

Они с отцом остановились в одном из высотных домов, выходящих на пролив Ист-Ривер. Роскошное здание, достойное сибарита. Окна лучших квартир смотрели на восток, в сторону острова Блэквелла. На этом острове ютились изгои, мелкие преступники, недостойные строгости Синг-Синга, простоты тюрьмы Даннемора, даже чести оказаться в других исправительных учреждениях. Отбросы общества.

Высотные дома богачей в зените, презренные люмпены – в надире.

Лифт все поднимался и поднимался. Наконец движение прекратилось, лифтер подал сигнал, и через секунду массивная дверь отъехала в сторону. Я вышел в коридор.

Странным образом он напоминал приемную в каком-то средневековом замке. Дверь за моей спиной закрылась, и я оглянулся. Лифт скрывал полог – и этот полог опустили женщины. Я мельком взглянул на картину на этой завесе – велика сила привычки. В своих путешествиях я всегда запоминаю дорогу, на случай если мне придется спасаться бегством. На пологе были изображены морская фея Мелюзина и ее супруг, граф Раймонд де Пуатье[12]: из-за проклятия раз в неделю Мелюзина превращалась из женщины в русалку и укрывалась в купальне. На полотне был запечатлен момент, когда в купальню входит ее муж. Судя по всему, гобелен был старинным.

В коридоре меня ждали бретонцы – смуглые, коренастые. Я никогда не видел, чтобы люди в Бретани так одевались. На них были зеленые туники, туго перетянутые поясами, а справа на груди – герб, красный символ на черном фоне, такой же, как и на камне в браслете. Палевого цвета мешковатые штаны сужались к средине голени и были перехвачены завязками на щиколотке – насколько мне было известно, такие носили скифы и древние кельты. На ногах у этих мужчин были сандалии. Отдав им плащ, я любезно поздоровался на бретонском, использовав традиционное обращение рыцаря к простолюдинам. Они почтительно и доброжелательно ответили мне, и я заметил, как они удивленно переглянулись.

Мужчины отодвинули очередной полог, и один из слуг надавил на панель на стене. Дверь открылась. Я прошел в неожиданно просторную комнату с высоким потолком, обшитую темным деревом. Освещение было тусклым, но я разглядел резные шкафчики, астролябию и большой стол, заваленный свитками и книгами в кожаных переплетах. Успев оглянуться, я увидел, как дверь закрылась, – и теперь казалось, что ее и не было вовсе, настолько она сливалась с обшивкой комнаты. Тем не менее я был уверен, что смогу отыскать ее вновь, если понадобится.

Мужчины провели меня в дальний правый угол комнаты, отодвинули еще один полог, и из проема ударил желтоватый свет. Они поклонились, и я прошел в дверь.

Я очутился в восьмиугольной комнате около двадцати футов в диаметре. Восемь стен закрывали шелковые гобелены потрясающей красоты. Все они были синевато-зелеными, цвета морской волны, и на каждом был запечатлен какой-то подводный пейзаж: странной формы и цвета рыбы плавают в зарослях пушистой ламинарии; актинии шевелят ядовитыми щупальцами, похожими на лепестки каких-то удивительных цветов; золотые и серебристые крылатые змеи стерегут коралловые замки. В центре комнаты возвышался стол, в мерцании высоких свечей поблескивали старинный хрусталь, тонкий фарфор, антикварное серебро.

Я отодвинул полог, обнажая проем, в который только что вошел. Но двери там не было…

И тогда я услышал смех, напомнивший мне плеск морских волн. Смех Дахут… Она появилась в дальнем конце восьмиугольной комнаты, отодвинув один из гобеленов. За ним открывался новый проход, и оттуда бил свет, отчего казалось, что вся ее фигура охвачена розоватым свечением. Глядя на ее красоту, я позабыл обо всем в мире – забыл даже, что мир вообще существует. С белых плеч ниспадало тонкое, будто паутинка, зеленое платье, едва доходившее ей до щиколоток. Мягкими складками оно напоминало столу, тунику древних римлянок. На ногах у нее были сандалии. Волосы она заплела в две косы, и бледное золото волос струилось меж ее грудей. Сквозь тонкую ткань явственно проступали очертания ее тела. Украшения она не надела – да они и не были ей нужны. Ее глаза и манили, и пугали меня, и нежность, и угроза слышались в ее смехе.

Подойдя ко мне, девушка опустила руки мне на плечи. От нее исходил аромат странного морского цветка, и это прикосновение, как и аромат, сводили меня с ума.

– Я вижу, Ален, ты еще остерегаешься меня. – Красавица заговорила со мной на бретонском. – Но сегодня ты уйдешь, только когда я позволю тебе сделать это. Я хорошо усвоила твой урок, Ален де Карнак.

– Когда же я преподал вам урок, мадемуазель? – Я едва нашелся, что ответить, не способный справиться с наваждением ее красоты.

– Давно… Это было так давно…

И мне почудилось, что угроза вытеснила всю нежность из ее взгляда. Брови сошлись на переносице.

– Я думала, мне будет легче произнести эти слова, которым суждено быть произнесенными, Ален. Я думала, что сумею все рассказать тебе сегодня. Думала, что слова хлынут бурным потоком… как воды хлынули в Ис. Но я в смятении… Воспоминания путаются, сменяют друг друга… Любовь и ненависть…

К этому моменту мне уже удалось восстановить самообладание.

– Признаться, я также обескуражен, мадемуазель. Мои знания бретонского оставляют желать лучшего, поэтому, возможно, мне трудно понять, что вы имеете в виду. Может быть, нам перейти на французский или английский?

На самом деле мне казалось, что бретонское наречие создает чрезмерную близость между нами. Другие языки возведут барьер между нашими сознаниями. А затем мне подумалось: но к чему мне барьер?

– Нет! – горячо воскликнула она. – И не называй меня больше мадемуазель, не называй де Керадель. Ты знаешь, кто я!

– Если вы не мадемуазель де Керадель, – рассмеялся я, – то вы морская дева Мелюзина… или Джулланар Морская…[13] И я в безопасности в вашем… – я обвел взглядом гобелены, – аквариуме.

– Я Дахут, – торжественно произнесла она. – Дахут Белая. Дахут Теней. Дахут из древнего города Ис. Я возродилась. Возродилась здесь. – Она указала на свой лоб. – А ты Ален де Карнак, мой возлюбленный, моя великая любовь… моя коварная любовь… Поэтому – остерегайся меня.

И вдруг она прижалась ко мне и страстно поцеловала, столь страстно, что ее зубки поранили мне губу. Такому поцелую невозможно было противостоять, и я стиснул ее в объятьях – точно пытался удержать пламя во плоти. Она яростно оттолкнула меня – с такой силой, что я пошатнулся.

Подойдя к столу, она взяла кувшин и наполнила два высоких бокала белым вином.

– За наше расставание, Ален, – насмешливо произнесла красавица. – И за наше воссоединение. – Увидев, что я медлю, она добавила: – Не бойся, это не ведьмино зелье.

Я чокнулся с ней и выпил. Мы сели за стол, и по какому-то сигналу – я не увидел его и не услышал – вошли двое других слуг в столь же странных нарядах и подали нам ужин. Делали они это необычно – стоя на коленах, на манер древних рабов.

Вино было превосходным, ужин изумительным. Но мадемуазель Дахут почти ничего не ела и не пила. Все это время она молчала, то погрузившись в собственные мысли, то глядя на меня – с той же смесью нежности и угрозы. Мне еще не доводилось ужинать с такой красивой девушкой, которой мне нечего было сказать, ведь она сама хранила молчание. Мы походили на двух соперников в какой-то игре – игре, от которой зависели вопросы жизни и смерти. Мы продумывали ходы, изучали друг друга. Что бы это ни была за игра, у меня складывалось неприятное ощущение, что Дахут известно о правилах намного больше, чем мне. Возможно, их она придумала сама.

Из большой комнаты за скрытой дверью доносились приглушенные музыка и пение. Чудные мелодии, показавшиеся мне смутно знакомыми. И мне помнилось, будто те музыканты находились одновременно и в соседней комнате, и где-то далеко-далеко отсюда. Словно и не музыка то была, но тень музыки. Тень музыки? Мне вдруг вспомнилось, как Дик описывал пение тени, и по спине у меня побежал холодок. Я поднял взгляд от тарелки и увидел, что Дахут удивленно смотрит на меня. Удивленно и насмешливо. И тогда во мне проснулся гнев. Необъяснимый страх отступил. Да, она была красивой женщиной, опасной женщиной, но не более того. Только от меня зависит, насколько явной станет скрытая опасность. Я не сомневался, что Дахут знает, о чем я думаю. Она подала знак слугам, и те убрали со стола, оставив только вино.

– Выйдем на террасу, – будто невзначай сказала она. – Возьми вино, Ален. Оно тебе понадобится.

Рассмеявшись, я взял бутылку и бокалы и прошел за ней за гобелен, в комнату, откуда лился розоватый свет.

Это была ее спальня.

Как и предыдущая комната, спальня оказалась восьмиугольной, но стены были не прямыми, а наклонными, они широким конусом сходились наверху. Собственно, две комнаты составляли некое подобие двойной башни, и я подозревал, что стены здесь скорее декоративные: одно большое помещение потом оборудовали под два. В спальне стены покрывали такие же зеленоватые занавеси, только на них уже не было изображений. Проходя мимо, я заметил, что ткань меняет цвет: от темного, как океанские глубины, до светлого, как бледно-лазоревые воды отмели. На них двигались тени: всплывали из глубин и выныривали наружу, потом лениво скрывались вновь.

Здесь я увидел низкую широкую кровать, антикварный шкаф, украшенный искусной резьбой комод и кушетку. Розовый свет лился из светильников, укрытых в арке потолка. И вновь во мне возникло то неприятное чувство, как и при первом взгляде на черный камень в браслете, – комната показалась мне знакомой.

Застекленная дверь вела на террасу. Я поставил вино на столик и вышел на свежий воздух. Дахут последовала за мной. Ее «башня» находилась на верхнем этаже здания, как я и предполагал в самом начале, – квартира была угловой, окна, должно быть, выходили на юг и восток. Справа открывалась фантастическая панорама ночного Нью-Йорка. Внизу серебристой лентой вился пролив Ист-Ривер, украшенный изумрудными вкраплениями мостов. В двадцати футах внизу располагалась еще одна терраса, и отсюда было видно все, что там происходит: дом строился уступами.

– Это похоже на вашу башню в древнем Исе, Дахут? – в шутку спросил я. – С такого балкона слуги сбрасывали любовников, надоевших вам?

Шутка была грубоватой, но Дахут сама напросилась. Кроме того, во мне все еще бурлил тот же необъяснимый гнев.

– Там было не так высоко, – ответила она. – И ночи в Исе были другими. Ты смотрел на небо и видел звезды, а не любовался городом, раскинувшимся внизу. Моя башня выходила на море. И я не сбрасывала любовников с балкона, поскольку в смерти они служили мне лучше, чем в жизни. А этого не добиться, выбросив их из башни.

Она говорила спокойно и совершенно серьезно. Не знаю, правдивы ли были ее слова, но я ни на секунду не усомнился в том, что она сама в них верит.

Я схватил ее за запястья.

– Это вы убили Ральстона?

– Ну конечно, – столь же спокойно ответила она.

Прижав ко мне ножку, Дахут подалась вперед и заглянула мне в глаза.

К моему гневу прибавилась ревность.

– Он был вашим любовником?

– Он не стал бы им, встреть я тебя раньше.

– А остальные? Вы убили и их тоже?

– Ну конечно.

– И они тоже были…

– Встреть я тебя раньше…

Мне хотелось сдавить руками ее горло. Я попытался выпустить ее запястья, но не сумел. Она словно приковала меня к себе. Я и пальцем пошевелить не мог.

– Да вы цветок зла, Дахут, и корни ваши – в аду. Вы польстились на его деньги, как и любая продажная девка?

Отстранившись, девушка засмеялась, я видел триумф в ее глазах, ее улыбке.

– Тогда, давно, тебе не было дела до моих бывших любовников. Почему же они тревожат тебя теперь, Ален? Нет, меня привлекли не его деньги. И умер он не потому, что уже передал их мне. Я просто устала от него, Ален… но он мне нравился… А Бриттис уже так давно не веселилась, бедная девочка… Если бы он не нравился мне, я не отдала бы его Бриттис…

И тут ко мне вернулся здравый смысл. Безусловно, мадемуазель Дахут разыгрывала меня – из-за того что вчера я вел себя неподобающим образом. Конечно, она воспользовалась странноватым методом, чтобы подтрунить надо мной, зато ее план сработал.

Мне стало очень стыдно.

Я отпустил ее руки и посмеялся вместе с ней… Но почему же гнев и всепоглощающая ревность вдруг объяли меня?

Я постарался отбросить мысли об этом.

– Дахут, ваше вино оказалось крепче, чем я предполагал, – виновато сказал я. – Я вел себя как глупец и прошу у вас прощения.

Она загадочно взглянула на меня.

– Прощения? Как странно… Ах, мне, впрочем, холодно. Вернемся в комнату.

Я последовал за ней в спальню. Мне вдруг тоже стало холодно, и меня охватила какая-то странная слабость. Я налил себе еще вина и, осушив бокал, опустился на кушетку. Мысли путались, словно холодный туман окутал мой мозг. Я налил еще вина. Дахут принесла низкий табурет и села у моих ног. В ее руках я увидел старинную многострунную лютню. Засмеявшись, девушка прошептала:

– Ты просишь о прощении… Но сам не знаешь, о чем просишь.

Она провела пальцами по струнам и запела. Было что-то архаичное в той мелодии, странное, диковинное. То была печальная песнь. Мне показалось, что мотив мне чем-то знаком, что я уже слышал эту песню, слышал ее часто – в такой же комнате, как эта. Я взглянул на стены. Тени в занавесях двигались все быстрее… тона менялись: темный малахит, бледная лазурь. Тени скользили, ускоряясь… выныривали на поверхность вод морских, погружались вновь…

– Ты принес браслет, который я тебе дала? – спросила Дахут.

Я машинально сунул руку в карман, достал украшение и передал ей. Девушка надела его мне на запястье, и красный символ на камне вспыхнул.

– Ты забыл, как я подарила его тебе… давным-давно… Любовник, которого я любила больше всех мужчин… любовник, которого я ненавидела больше всех мужчин… И ты забыл название этого браслета. Что ж, тебе предстоит вновь узнать имя этого камня, Ален де Карнак… и вспомнить, за что ты просишь у меня прощения.

И она произнесла это слово.

Когда я услышал его, мое сознание взорвалось миллионами искр, озарилось сиянием мириад светлячков, и это сияние разогнал холодный туман.

Она произнесла слово второй раз, и тени в занавесях рванулись к поверхности вод, их руки переплелись…

Они плясали, плясали, плясали на стенах… все быстрее и быстрее… тени мужчин и тени женщин. Мне смутно припомнился танец девушек из «Дома сердечных услад», исполняемый под барабаны суфийских чародеев… так эти тени плясали под лютню Дахут.

Они вращались все быстрее и быстрее – и вдруг тоже запели, я слышал их шепот, тени голосов… А зеленовато-синие занавеси обернулись огромными волнами, и шепот теней стал шепотом волн, и этот рокот все нарастал.

В третий раз Дахут произнесла это слово. Тени выпрыгнули из воды и окружили меня. Рокот волн сменился ревом шторма, буря подхватила меня – и понесла прочь.