ГЛАВА 35

— Дыши, Лена.

Ли наклонился ко мне и обхватил ладонями мое лицо. В светлых глазах было заметно беспокойство.

— Ты справишься с этим.

Прохладный ночной воздух обвевал мне кожу, осушая пот на лбу. Но погасить мое внутреннее напряжение он не мог.

— Они меня ненавидят.

Я закрыла глаза, судорожно вдохнула, потом снова их открыла. Последние две недели Ли не отходил от меня ни на шаг, и даже в эту решающую ночь он не оставлял меня одну.

— Они все ненавидят меня. Может, мне...

— Не торопись. — Он успокаивающе погладил большими пальцами по темным кругам у меня под глазами. — С чего им тебя ненавидеть?

Я беспомощно пожала плечами. Потому что я не Марисоль и никогда ею не буду.

— Посмотри на меня, Ли.

— Именно это я и делаю.

— Разве то, что ты видишь, не отвечает на твой вопрос?

Он поднял бровь.

— Единственное, что я вижу, — это молодая женщина, которая выстояла. Женщина, которая любила Соль больше всех на свете.

Прежде чем я успела ответить, из-за здания ратуши, к фасаду которой я прислонилась, появился пожилой мужчина. Это был Франческо, который нетерпеливо нас разглядывал.

— Они тебя ждут. Мы все хотим покончить с этим цирком, — сказал он мне, а потом повернулся к Ли: — А ты, собственно, кто такой?

Ли даже не обернулся в его сторону.

— Студент по обмену, — лишь бросил он коротко.

Брат Альберто нахмурился:

— Но здесь нет университета.

— Да что ты говоришь.

Ли отпустил меня.

— Одно идиотское высказывание в твою сторону, Лена, и кому-нибудь придется иметь дело со мной. — Он бросил предостерегающий взгляд на Франческо. — И мне будет плевать, сколько ему лет.

Франческо враждебно на него уставился, потом отвернулся и ушел. Неприязнь ко мне, которая в последние дни у него прорывалась, говорила о том, что он не согласен с решением Марисоль. И ни один из старых жителей деревни не был согласен. Но по традициям нашего пуэбло они должны были подчиниться ее завещанию.

— Тебе что-нибудь еще нужно?

Ли взял мою руку и начал рисовать мне на ладони успокаивающие круги. Белые волосы до плеч он теперь начал собирать в хвост, а вместо белого плаща носил потертые джинсы и светлую льняную рубашку свободного покроя.

— Пан дульсе? Чай? Кофе? Оторвать голову старому…

— Ли!

Я с улыбкой убрала руку. И жестом показала ему отойти.

— Мне просто нужно еще немного времени. И побыть одной.

Он кивнул, в последний раз погладил меня по волосам, а затем тоже исчез.

Я нервно теребила косу, которую заплела так, как абуэла всегда делала в особых случаях. Моя темно-красная блузка, которая когда-то принадлежала Марисоль, скрывала руки и свободно падала до воздушной белой юбки. На мгновение я зарылась носом в рукав, вдыхая запах Марисоль, который всегда будет для меня как родной дом.

Наконец я вышла из тени ратуши в ночь, освещенную бесчисленными фонарями площади Этерны, и отправилась на кладбище. При этом поймала себя на том, что высматриваю одетый в темное силуэт.

Иногда я спрашивала себя, не вообразила ли я его присутствие, его грудь у меня за спиной, потому что после Диа-де-лос-Муэртос он исчез. Но каждый раз, когда у меня возникали сомнения, я заворачивалась в накидку, под которой тогда проснулась.

На кладбище собралось сорок восемь человек — все, что осталось от Пуэбло-дель-соль-и-ла-луна.

Почти половину жителей мне пришлось за последние месяцы похоронить — вот сколько мы потеряли. На лицах выживших видны были печаль и скорбь, согнувшие их спины. Сегодня вечером они должны были обсудить один вопрос и принять решение, что будет с нашим пуэбло.

Даже через две недели после объявления завещания я не могла поверить, что Марисоль незадолго до нашего отъезда меня удочерила и тем самым официально сделала своей преемницей. Я так долго умоляла ее официально назвать меня своей дочерью. Но она всегда отклоняла мои просьбы. И теперь я чувствовала себя странно. Я не должна была занять ее место. Но у меня не было выбора.

— Я знаю, что у вас есть вопросы.

Я прошла мимо портретов, между могилами, освещенными многочисленными свечами.

— Вопросы, на которые я не могу вам ответить.

Голос у меня дрожал. Я не отрывала взгляда от людей, которые называли эту деревню своим домом, но большинство, казалось, меня даже не слушали. Сердце у меня упало.

— Но все это… кончено.

Я безостановочно нервно дергала себя за рукава. С губ у меня слетали какие-то бессмысленные слова. Я ухватилась за надгробие, стараясь удержаться за грубый камень.

— Мы — последняя деревня Исла-Мухерес.

Я отпустила надгробие и отступила, хотя должна была направиться к остальным. Должна была преодолеть разделяющую нас пропасть, но их холодные взгляды делали это безумно трудным.

— И мы… мы выжили.

— Но почему? — спросил Франческо. Взгляд у него был недоверчивым. — Ты все еще не объяснила нам, что случилось с Марисоль. Как она умерла? Где вы обе вообще были так долго?

— Это… Я не могу вам все объяснить. Я сама не знаю ответа на все вопросы, — тихо ответила я. — Но я знаю одно — за последние две недели не было ни одного случая смерти. И корабли снова заходят на наш остров.

Судорожно я искала в памяти другие подготовленные заранее слова. Вчера они звучали так убедительно, но здесь, похоже, ни на кого не произведут впечатления.

— Было ли это проклятием? Возможно. Но если мы действительно были прокляты, то теперь мы, похоже, освободились.

Слабо, Елена. Очень слабо.

В толпе возник ропот и заполнил ночную тишину. Я видела, что в глазах присутствующих остаются вопросы. Видела, что они не воспринимают меня всерьез. И я не могла их за это винить.

— Что бы ни случилось, я останусь в деревне. И буду хранить заветы Марисоль, — продолжила я, пытаясь снова привлечь внимание ко мне и моим словам. — Вы вольны помочь мне в этом или уйти. Я не собираюсь никого удерживать здесь против воли.

Я прижала руку к груди, почувствовав сердце, которое все еще билось.

— Я хочу сделать все возможное, чтобы занять место Марисоль.

Никто не аплодировал, пока не раздался одинокий хлопок. Когда я повернула голову в ту сторону, откуда доносился звук, сердце у меня на мгновение замерло.

К открытым воротам кладбища прислонился одетый в черное мужчина с зачесанными назад волосами до плеч.

— Кто ты? — спросил Франческо. — Я никогда не видел тебя здесь раньше.

— Я тот, кто считает, что ваше неуважение выглядит странно. — Бог Смерти поднял бровь и слегка наклонил голову. — Вы не заслуживаете ее слов.

Прежде чем я успела что-то ответить, прозвучали еще аплодисменты. Из угла, где между надгробиями сидели на земле дети. Это явно произошло не без помощи Ли, который, похоже, подкупил их пан дульсе.

Тем не менее взгляд на них исцелил во мне что-то, что, я считала, уже невозможно исцелить. Но старшие не соглашались. Многих из них я не убедила. Мне был слышен их ропот, их возражения, что я слишком молода, слишком неопытна. Что у пуэбло нет будущего. Может, когда-нибудь они и замолчат, а может, и нет. Сейчас я могла лишь пообещать себе, что постараюсь исполнять обязанности Марисоль как можно лучше. По привычке рука у меня потянулась к медальону, пока я не вспомнила, что больше его не ношу. Теперь он в Миктлане. С Матео.

Я открыла рот, чтобы еще что-то сказать, но присутствующие уже собрались покинуть кладбище.

Во всяком случае, они попытались это сделать, потому что ворота неожиданно оказались закрытыми.

Франческо и его друзья могли их как угодно сильно трясти, но ворота не открывались. Я невольно опять начала искать глазами бога Смерти, но нигде его не обнаружила. Скорее всего, запертые ворота были его рук делом.

— Заставь их выслушать тебя, адмирадора, — прозвучал над ухом знакомый голос. — Теперь это твоя деревня.

Я завертела головой в поисках Нана, но увидела позади лишь освещенные свечами могилы. И невольно улыбнулась.

Чертов бог.

— Эй, девочка. Ты можешь открыть ворота? — крикнул кто-то. — В конце концов, это твоя специальность. Сделай то, что у тебя получается лучше всего.

Задрожав, я набрала воздуха, чтобы из последних сил продолжить свою речь, но тут услышала фразу из толпы:

— Старуха наверняка уехала в Штаты. Она увлекалась всем этим американским дерьмом. Это был просто вопрос времени, когда она нас предаст.

Я увидела худощавого, сгорбленного от старости мужчину с упавшими на лоб тонкими седыми волосами. Марио был лучшим другом Франческо. Он был одним из самых старых жителей деревни и никогда особенно хорошо не отзывался об абуэле.

— Марисоль умерла достойной смертью.

Мой голос прорезал гул толпы, оказавшись намного громче, чем я думала.

— Она умерла ради вас.

Голоса стихли, и все не отрывали от меня глаз. Я посмотрела на Марио, который все еще тряс ворота кладбища.

— Ругайте меня, если хотите. Откажите мне в вашем уважении. Но не смейте пятнать имя Марисоль. Не смейте плохо говорить о женщине, которая отдала за вас жизнь.

Я не знала, не показалось ли мне, но я услышала позади низкий одобрительный смех.

— Марисоль многому меня научила, но самое важное, что она мне передала, — это важность семьи.

Я остановила взгляд на море свечей, которые мы с Ли зажгли между могилами.

— Я… я прошла бы через ад ради нее. И она сделала бы то же самое ради меня.

И ради каждого из нас.

Наконец я подняла глаза и посмотрела на последних выживших в Пуэбло-дель-соль-и-ла-луна. И замерла, потому что не ожидала увидеть у них на лицах такой интерес. Казалось, меня слушали все, даже Франческо.

— Поэтому с сегодняшнего дня площадь Этерны будет называться площадью Марисоль, — продолжила я.

В голосе у меня слышались слезы, но все же я смогла их сдержать. Разговор об абуэле придал моему голосу силу, которой у него никогда не было.

— Она годами рассказывала нам на этой площади легенды. Теперь пришло время рассказать легенду о ней.

Я почувствовала легкое прикосновение к плечу и оглянулась, но позади были только могилы. Я опустилась на колени, протянула руку и слегка коснулась камня, на котором было написано имя Исабель.

— Жестокость смерти в том, что она украшает шрамами не тех, кого выбрала, а выживших.

Я засучила рукава блузки, и показались бесчисленные полумесяцы, которые я так долго скрывала. И услышала, как несколько человек ахнули.

— Я вижу в ваших глазах раны от этих смертей. Раны и очень много вопросов. Я знаю, что вы ожидаете от меня ответов, но правда в том, что я тоже не свободна от них. Ни от ран, ни от вопросов. — Я судорожно вздохнула, затем снова подняла взгляд. — Я прошу у вас немного времени. За это время наши раны заживут и превратятся в шрамы. Некоторые из них всегда будут видны. Потому что горе ранит своим лезвием каждого, и некоторых глубже, чем других.

Теперь они все-таки пришли, эти слезы. И стекали у меня по щекам. Я их не смахивала.

— Позвольте мне стать тем, кто остановит кровь из ваших ран. Тем, кто скрепит нашу семью. Всю… всю свою жизнь я была для вас лишь женщиной, которая заботится о мертвых.

Рука у меня еще на мгновение задержалась на имени Исы, а потом я ее убрала.

— Позвольте мне стать чем-то бо́льшим. Отныне я хочу так же заботиться о живых. О вас.

Я пыталась найти еще слова, но появились лишь слезы. Опираясь на надгробие Исы, я молчала и не утирала их. Некоторое время стояла оглушительная тишина.

Внезапно что-то упало мне на колени. Сквозь слезы я разглядела вязанную крючком зелено-красную птицу кетцаль, которую много месяцев назад положила Эстебану в его корзинку. Я подняла взгляд и заметила, что он стоит в двух шагах от меня. Шестилетний мальчик указал на птицу.

— Он не хочет, чтобы ты плакала, тетя Елена. Можешь его взять.

Я робко улыбнулась мальчику.

— Спасибо.

Сглотнув комок в горле, я прижала птицу к груди. И вспомнила историю, которую однажды рассказал мне один бог.

— Наши крылья были сломаны, — сказала я в освещенную свечами темноту. — Но я уверена, что однажды мы снова сможем летать.

Когда в тишине раздались аплодисменты, я стала искать глазами Нана. Но мне хлопал не бог Смерти. И не Ли. Это был Франческо.

Постепенно к нему присоединялись остальные, и наконец я стояла в буре аплодисментов, которых совсем недавно не было. И хотя это явно не подобало деревенской старосте, я снова расплакалась. И тут меня крепко обхватили детские руки.

— Все будет хорошо, тетя Елена, — прошептал мальчик.

— Он прав, Лена.

Внезапно меня обхватили еще чьи-то руки, да так сильно, что я едва могла дышать.

— Эй, почему ворота опять открылись? — крикнул кто-то.

Я обернулась к Ли. И действительно, ворота кладбища были распахнуты настежь. Я улыбнулась, и слезы начали высыхать.

У меня немного полегчало на сердце, когда все собрались на площади Марисоль. Мы с Ли установили несколько столов с едой, которая прибыла вчера с материка. Я не хотела устраивать праздник, но Ли настоял. И теперь я увидела, что он был прав. В воздухе витал аромат тамале. Прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз ела кукурузные пирожки с мясной начинкой.

Марио взял гитару и порадовал нас музыкой. В глазах у всех оставалась печаль, но, несмотря на это, на площади царило веселье, которое заглушало все тревоги. И дарило надежду.

Ли не отходил от меня, но постоянно посматривал на возню детей, которые его обожали. Все это время он непрерывно ел и пил.

Блеск у него в глазах после каждого куска тамале вызывал у меня улыбку. Было так приятно наблюдать, как он заново открывает, каково это — быть человеком.

— Прости, Лена. Думаю, я должен вмешаться. Оставь для меня танец.

Он торопливо меня обнял и бросился к дерущимся детям.

— Если вы деретесь, я не буду за вами прибирать, сделаете это сами.

Схватка сразу же прекратилась. Ли скрестил руки на груди:

— Посмотрите-ка, оказывается, вы можете вести себя прилично. Даже убийство вас не пугает. А страх перед уборкой немедленно приводит в чувство.

Затем он где-то добыл мяч и показал им новую игру, которая их тут же увлекла.

Я улыбнулась. Будущее Ли все еще оставалось неопределенным, но у меня было к нему предложение, которое я хотела обсудить с ним позже. Предложить ему место, которое удовлетворило бы его любовь к людям. Я опять поискала взглядом бога Смерти, но его нигде не было. Он будто растворился с той ночи, когда я, совсем того не желая, стала главой деревни.

Внезапно ко мне подошел Франческо. Он чуть нахмурился и скептически меня разглядывал. В руке он держал дымящийся напиток, от которого исходил пронзительный кукурузный запах атоле²⁰.

— Все-таки ты слишком молода, миха.

Я провела пальцем по остаткам своего мизинца, продолжая рассматривать присутствующих.

— Скоро их станет меньше, — наконец ответила я.

— Откуда тебе известно?

Я посмотрела на него, пытаясь заглянуть за его внутреннюю броню.

— Эта деревня отняла у тебя брата. Она отняла так много любимых у всех. Я бы не стала их винить, если бы они уехали.

— Может, именно поэтому они останутся.

Ли мог и не просить меня оставить для него танец, танцевать со мной никто не собирался. И тогда я начала танцевать одна под звуки гитары Марио. Пока вдруг не почувствовала, что рядом кто-то есть.

— Насколько помню, ты осталась должна мне еще один танец, адмирадора, — раздался низкий голос, который я так боялась больше никогда не услышать.

Я немедленно остановилась. Обернувшись, я впервые за несколько недель увидела бога Смерти. Взгляд на него по-прежнему вызывал во мне прилив противоречивых чувств. Его серые глаза оказались красивее, чем мне казалось раньше. И одновременно мне было больно видеть, что он по-прежнему слепой. Из-за меня.

— В самом деле? — спросила я, на мгновение задержав взгляд на его губах.

Бог поднял бровь:

— Мы не закончили наш прошлый танец.

Я непонимающе на него посмотрела:

— Не помню, чтобы мы хоть раз танцевали.

Нан подошел ближе. И тут его жесткие черты лица смягчились, будто он что-то понял.

— Воровка, — пробормотал он.

Я невольно тут же подняла руку и дотронулась до места за ухом. Меня часто мучил вопрос, какое счастливое воспоминание могла отнять у меня Воровка. Теперь я это поняла.

Помедлив, я вложила ладонь ему в руку, которую он протягивал мне, причем без перчатки. Прикосновение к его прохладной коже было подобно удару током. Какое-то время мы просто стояли, прикасаясь друг к другу, впервые с момента моей смерти. В какой-то момент я вышла из оцепенения и повела его, потом отпустила его руку и, схватившись за юбку, стала махать ею в такт музыке.

Нан скрестил руки за спиной и начал с легкостью исполнять фигуры харабе. Краем глаза я заметила, как люди вокруг остановились и стали на нас смотреть.

Древний храм. Запретные прикосновения. Обнаженные шрамы, одновременно жуткие и красивые. Руки, которые держали меня в Ночь мертвых.

Я видела все это в улыбке бога. И даже больше, чем все это, намного больше.

— Жила-была могильщица, — внезапно начал он, не прерывая танца. — Женщина, чьи руки всегда были покрыты углем, потому что она создавала рисунки для вечности, рассказывала истории.

Ритм музыки становился все быстрее, увлекая нас за собой в самый буйный харабе в моей жизни. Но мое внимание было приковано не к музыке, а к голосу Нана.

— Она рассказывала истории людей, которых хоронила. И именно эти истории потом спасли деревню от гибели.

На какой-то момент я закрыла глаза, потом открыла их и продолжила:

— Жил-был бог. Бессмертный бог, которого ненавидела могильщица. Однако однажды женщина, которой против ее воли пришлось посвятить себя смерти, заметила, что она и бог не так уж и различаются, как ей раньше казалось. Что он был более человечным, чем сам готов был признать.

Быстрее и быстрее мы кружились по кругу, танцевали, страстно отбивая такт. Я не знала, как Нану это удавалось, но его слепота, похоже, не мешала ему танцевать лучше меня. Я задыхалась, но мне нравилось это ощущение: я так по нему скучала.

И все это время мы продолжали переплетать историю бога и могильщицы, дополняя один другого, подсказывая друг другу и заимствуя друг у друга слова. Пока мы не подошли к концу рассказа, к сегодняшнему действию на деревенской площади.

— Бог захотел сделать могильщице подарок в благодарность за ее самоотверженность.

Юбка у меня кружилась и взлетала в ночи. Будто ее ткань рассказывала собственную историю.

— Что за подарок? — спросила я, пытаясь выровнять дыхание.

— Бессмертие.

Я застыла, не закончив движения. Сначала я подумала, что ослышалась. Но при взгляде на бога я поняла, что это не так. Что он предлагает мне тот же подарок, который когда-то сделал Ли. Я с трудом оторвала от него пристальный взгляд и не сразу смогла подобрать нужные слова. Ответ был для меня нетрудным. Сейчас уже нетрудным.

— Могильщица отказалась и ответила, что она не желает бессмертия.

Я вернулась к танцу, уперев кулак одной руки в бедро, а другой рукой вертя юбкой, а Нан скрестил руки за спиной и следовал за мной.

— Что она хочет прожить только ту единственную жизнь, которая была чудесным образом ей дарована.

Я повернулась вокруг собственной оси, и юбка взлетела.

— Она уже дважды обманула смерть. Пусть в третий раз та заберет ее к себе.

Когда мы двинулись навстречу друг другу, чтобы потом снова изменить направление, он вдруг притянул меня к себе. Я испуганно вцепилась пальцами ему в грудь.

— Это не по правилам танца, — пробормотала я, но при этом не попыталась вырваться. И снова почувствовала, что на нас все смотрят.

— Мне плевать.

Одну руку он положил мне на спину, другую — на щеку. И нежно погладил меня по подбородку, словно пытался обвести контур моего лица. Словно не мог поверить, что я действительно перед ним стою.

— Я должен убедиться, что ты настоящая.

Ли никогда не рассказывал мне, что именно произошло в Миктлане после моей смерти. По движениям Нана было ясно, что недавно он страдал и что он не хотел об этом говорить. Возможно, он будет держать это в себе до конца своей бессмертной жизни.

Прежде чем я осознала, что делаю, я встала на цыпочки.

— Тлацокамати, — выдохнула я ему в ухо, быстро поцеловала в щеку, отодвинулась, повернулась и быстро ушла.

Оглянувшись, я увидела, что Нан смотрит мне вслед, приложив руку к щеке.

И ночь сделалась вдруг теплее, чем раньше.