24

За время, что мы прожили здесь, в изгнании, хижина основательно преобразилась. Каждый раз, возвращаясь из путешествия, я все больше чувствовала себя в ней как дома. Вдали от любопытных соседей, на островке покоя и тишины, принадлежавшем лишь моей семье.

К тому времени, как мы с Фанъюнь добежали до дома, там уже побывали посланцы императора. Призывной свиток лежал посреди стола. С кухни шел знакомый сладкий аромат. На огне потрескивал керамический горшок.

Кисло-сладкая свинина. Любимое блюдо отца.

– Папа! – воскликнула Фанъюнь, забегая в комнату и бросаясь к его коленям. Я же неуверенно замялась на пороге. – Пожалуйста, папа, не иди!

– Милая моя, я обязан. Это закон, – ответил отец, не поднимая взгляда. – Я достаточно здоров и единственный мужчина в семье. Если не я, то кто?

– Ты и так полжизни отдал империи, – проворчала я. Отец тут же взглянул на меня и помрачнел. – Двадцать три года прослужил чиновником, пятнадцать лет советником императора. Ты уже отдал свой долг.

– Фэй? – произнес он дрожащим голосом.

У меня сдавило грудь. В горле встал ком от горя и радости.

– Отец, я… я вернулась…

Он схватил потрепанную метлу, прислоненную в углу, и выгнал меня ею в заснеженный двор.

– Шесть месяцев! Полгода тебя дома не было! Мы с матерью думали, ты уже умерла!

– Отец, простите!

– Ты же и не знала, есть ли еще дом, куда можно вернуться! Почему не писала? Ты дала обещание – что каждую неделю будешь писать, сообщать нам, что ты в порядке. Через каждые два полнолуния обещала заезжать! Ты…

Его голос надломился. Он прижал ладонь к груди и осел на колени, тяжело дыша.

– Отец! – ахнула Фанъюнь, подбегая к нему. Она стала массировать ему спину, а я помогла сесть на корточки, как советовал врач.

«Не позволяйте ему сердиться или нервничать», – говорил он. И с этим я не справлялась.

Я всегда расстраивала отца, даже когда была дома. И еще больше – когда меня дома не было. Родителям я никак угодить не могла.

– Мне жаль, отец. Я должна была приехать раньше, но если бы вернулась до середины зимы, вы бы до самой весны не отпустили меня на охоту.

– Охоту? – прохрипел отец едва слышно, и его лицо покраснело еще сильнее. – Зачем девушке ходить на охоту? Это мужская работа!

Голос его снова надломился, и он всхлипнул. Я беспомощно наблюдала за тем, как в глазах отца проступают слезы злости, отчаяния, сожаления.

– Не следовало вовсе тебя отпускать. Заставил бы остаться дома, в безопасности… В стране война, Фэй! С тобой что угодно могло произойти!

女儿不孝, 不能在父母身边陪伴. Не находиться при отце и матери – значит не проявлять к ним уважения. Я встала на колени и протянула ему мешочек золота и зимнюю лисью шкуру.

– Знаю, у нас мало денег, отец. Я не ученая, как вы, и не умею вышивать, как мама. Даже помочь Фанъюнь с ее лотком у меня не получается. Мне только охота хорошо дается.

Я закрыла глаза, отгоняя воспоминания о лучших временах. Сожаление вновь вонзило в меня свои клыки.

Отец вздохнул и накрыл мою руку своей:

– Глупая девочка. Для нас важнее всего, чтобы ты вернулась домой в целости и сохранности. О деньгах позволь нам беспокоиться. Ну, помоги мне встать, – добавил он, похлопав меня по колену. – Твоя мать будет очень рада тебя увидеть. 25

Мы ужинали при свечах. Все вместе, за одним столом – такого давно не бывало. Комнату согревали потрескивающие дрова и аромат свинины с рисом.

– Держи, Фэй, – сказала мать и положила в мою миску самый большой кусок мяса. – Вряд ли ты хорошо питалась в последнее время. Сильно похудела, это видно. Зачем тебе уезжать, когда можно оставаться дома, с мамой, есть вкусную еду?

– Спасибо, мама, – прошептала я, сморгнув слезы, и снова затихла.

Даже после того как мы покинули дворец, мне было все еще тяжело общаться с родителями. Возможно, из-за того, что много лет мы провели врозь. Пропасть между нами лишь расширялась. Я не знала, о чем с ними говорить. И они не знали, что сказать мне.

Мы доели, и я набралась храбрости оживить призрак витающего в доме вопроса – вопроса о призывном списке, который отец пока спрятал.

– Я не могу вас отпустить.

– Таков закон, дитя мое, – ответил он.

– Ты достаточно послужил империи, – вмешалась Фанъюнь, повторяя мои слова. Она говорила непривычно громко и сурово. Ее учили вести себя скромно в любой ситуации, и я впервые видела, чтобы моя сестра повысила голос.

– Как же твое сердце, дорогой? – спросила мать. – Ты не сможешь сражаться. Ты едва Фэй во двор выгнал и сразу рухнул на землю.

– Пускай сражаться я не могу, пойти я должен. Повеление императора – закон.

«Глупее ничего не слышала», – хотелось огрызнуться мне. Император – такой же человек, как все мы. Он не имеет права отбирать отца у нашей семьи.

Мать опустила голову, пряча разочарование и то, как задрожали ее губы. Ей было что сказать, но она прекрасно понимала, что отец слишком упрям. Если он что-то для себя решил, его не переубедить. В этом мы с ним похожи.

– Это все моя вина… – прошептала я.

Мать коснулась моей руки:

– Не говори так, Фэй.

– Прекрати нести чушь, дочка, – строго произнес отец.

– Но если бы я не заставила императора разорвать помолвку, сейчас вы были бы отцом наследной принцессы. И никто не позвал бы вас на войну.

– Мы покинули Юнъань не из-за тебя, Фэй. Та жизнь была не для нас, не она была предписана нам судьбой, – сказала мать, и взгляд ее был таким ласковым, что я бы, наверное, ей поверила, если бы не слышала ее рыдания в первую ночь в этой хижине. Меня до сих пор терзали их отголоски.

– Если бы я приняла судьбу, сделала то, чего от меня ожидали, мы…

– Знаешь, почему я дал тебе имя Фэй? – внезапно спросил отец.

– Потому что оно… красивое?

– Нет. Император желал выдающегося имени для императрицы над всеми императрицами, имени с особенным значением. Поэтому я выбрал 非. Слово, означающее отрицание, то, что отменяет смысл любого слова, что идет после него.

Отец положил ладонь мне на плечо:

– Фэй, ты воплощаешь в себе все, что я хотел в тебе увидеть. Твой смелый поступок на той охоте – тому доказательство. Ты посмела попрать традиции, взять судьбу в свои руки, ты не позволила пророчеству управлять тобой. Как я могу ненавидеть свою дочь, когда она проявила такую храбрость? Я всегда предпочту храбрую дочь той, что лишь прекрасна, но труслива. Всегда.

– Правда ли я храбрая? Или просто безрассудная?

Отец взял за руки меня и Фанъюнь:

– Больше всего в жизни я горжусь не статусом или богатством, которыми обладал, не учеными знаниями, накопленными за годы. Больше всего я горжусь своими дочерями, которые непременно меня переживут. Фанъюнь, Фэй, пока вы обе живы, здоровы и счастливы, мне не о чем жалеть, не о чем горевать. Понимаете?

Он притянул нас с сестрой и матерью в объятия.

– Я пойду на войну, но не потому, что меня попросил о том император, а чтобы защитить тех, кого люблю больше всего на свете: вас троих. Умру я или выживу, не знаю, но оно будет того стоить. Лишь бы вы смогли жить мирно и счастливо, когда эта война наконец закончится.

– Папа… – всхлипнула я. Слишком часто мне приходилось наблюдать его смерть в ночных кошмарах. Я бы небо и землю перевернула, лишь бы его уберечь, лишь бы он прожил хоть на день больше. – Пожалуйста, отец. Не идите в армию.

– Я должен, милая моя. Должен.