Глава двадцать вторая

В которой Пётр прощается с Натальей Брасовой

Петроград

22 — 23 ноября 1917 года

Прощания как такового не было. Брасова –весьма красивая женщина сейчас выглядела ужасно! Лицо ее посерело, грудь тяжело вздымалась, но дышала она при этом как-то слишком шумно и совсем не глубоко. В сознание она так и не приходила. У ее постели дежурила сестра милосердия, врач тоже был в палате — довольно дородный, солидный мужчина с деревянной трубкой в кармане халата, одетого на дорогой костюм, что говорило, как минимум, о профессорском достатке.

— Когда? — спросил император, когда вошёл в палату и почувствовал этот тяжелый запах смерти, который ничем не перебить.

— Не более суток, Ваше Величество! — с деланным сочувствием (профессиональная привычка) произнёс эскулап, в тоже время в его речи и позе было любование собой, таким умным, и поставившим столь точный диагноз.

В Зимний Пётр не уехал, ему освободили палату напротив помещения, в котором находилась Брасова. Там он забылся коротким сном — ненадолго. Первое что спросил, когда проснулся:

— Георгий?

— Пока ничего не знает. Он под надежной охраной. Мы перевезли его на мою личную конспиративную квартиру. Пока что побудет там. Когда это случилось, он спал.

Пётр посмотрел в глаза Вандаму.

— Я слишком долго позволял ИМ… Сейчас поздно об этом сожалеть. Но! Ни одна сволочь не должна уйти от возмездия! Ни одна! И те, кто пытался ранее… Живыми… под лёд!

Алексей Ефимович мрачно кивнул головой. Список-то был. И он был у государя. И он был у Вандама. И это означало исчезновение глав нескольких аристократических семей. И не только.

— А сейчас иди! Тебе есть чем заняться, нечего царя нянчить. С этим и адъютанты справятся!

Император потянулся к фляге, в которой должен был быть коньяк, вот только, после посещения Сухаревой башни он зарекся и наливал в оную исключительно чистую минеральную воду. Ее привозили бочками откуда-то с Кавказа. Специально для императорского стола. Но лучше бы там был коньяк! Вздохнул. Кто ему эта женщина? Её выбрал не он, точнее, его предшественник. Но она… оказалась добра к нему, приняла Петра, как родного, хотя… разве она не заметила разницы? Тем более в постели? Уверен, что заметила, но предпочитала молчать. И, главное! Она ни с кем своими сомнениями не делилась! Пётр понял, что жалеет её, жалеет даже не её, а себя, потому что потерял надежного партнера! А если бы перевез ее в патриархальную Москву? Может быть, ничего не случилось бы? А кто его знает?

Зашла сестра милосердия, невысокая, крепышка, в бесформенной одежде, которую тут носят помогающие раненым и больным женщины.

— Ваше Величество! Она начала шевелиться, может прийти в себя. Если хотите…

Пётр не дал ей закончить и быстро прошел в палату напротив. Наталья действительно чуть шевелила пальцами рук. Внезапно глаза ее открылись.

— Ты? — еле слышно произнесла она. — береги Гору, они его…

Закончить фразу у Натальи не получилось. Глаза закатились, и она снова впала в забытье.

— Георгия в обиду не дам! — с мрачной решительностью пообещал Пётр. — Господом клянусь!

За окном раздался совершенно неожиданный по осени удар грома. Мелькнула молния, совсем недалеко. Пётр почувствовал, что его клятву услышали.

Она умерла двадцать третьего утром. Тихо, без крика. Просто перестала дышать. Пётр ушёл из больницы с чувством какого-то облегчения. Почему-то последние часы у постели, умирающей дались ему с огромным трудом. Но он чувствовал, что поступает правильно.

Вандам ждал его у подъезда госпиталя.

— Что?

— Две новости, государь. Одна по старым делам. Якова Свердлова задержали в Гельсинфорсе. Везут в Петроград.

— Подробности? — спросил, чтобы как-то отделаться от тяжких дум Пётр.

— Пришлось в британском консульстве отключить воду и канализацию перекрыть. Начали проводить масштабные ремонтные работы. Через два дня Яков все-таки покинул дипломатическое представительство, переодевшись и загримировавшись. Скорее всего, его хотели перевести на конспиративную квартиру, снабдили документами на имя Чарльза Рэ, жителя Плимута. С ним шло двое работников консульства, видимо, чтобы не дать его арестовать. Пришлось устроить целое представление — массовую драку, в которой он и потерялся.

— Хорошо. Всех причастных наградить! Представление мне завтра утром.

— Будет сделано!

— Вторая новость?

— Это не Вяземский. Это отравление аматоксином. Проще говоря, бледной поганкой. У Брасовой оно протекало нетипично — удар пришелся на почки. К сожалению, спасти ее было невозможно. Но отравление произошло до того, как Брасова с подругой посетили прием у Вяземского.

— Кто?

— Кухарка. Мы ее проверяли перед тем, как взять на работу. Подозрений не вызывала. Но позавчера она на работу не вышла. Наталья готовила сама, накормила Георгия и потом бросилась к подруге. Дальше вы знаете. В ее вещах нашли красивый хрустальный флакон, тщательно вымытый, в такие духи наливают. Наш эксперт определил наличие яда на крышке флакона, мизер, но тест какого-то Мейснера дал положительный результат.

— Кухарка?

— Ищем. Но вот флакончик оказался интересным. Партию таких флаконов закупил аптекарь Людвиг Ганн, по документам, голландец. За ним установлено наблюдение. Когда-то мелькнула информация о его связи с австрийской агентурой. Но это было до войны. И то, что военный атташе закупал у него лекарства ну никак не трактовалось как работа на разведку противника. Сейчас присмотримся, при возможности, проведем тайный обыск аптеки и подсобных помещений. И в квартире Людвига попробуем поискать улики.

— Хорошо! Действуй! Кухарку найти. Живой найди! Вопросы есть.

Приехав в Зимний, государь упал… в прямом смысле этого слова! Упал в постель и проспал шесть часов кряду. Но через шесть часов его подняли. Адъютант растолкал императора самым бесцеремонным образом, воспользовавшись тем, что на это был приказ самого Михаила.

— Ну и гад ты, Зыков! — выдавил из себя еще очень сонный Пётр.

— Согласно распоряжению Вашего Величества, совместное заседание Государственного совета и Комитета министров собрано. Ждут только Ваше величество! — с невозмутимым видом отрапортовал адъютант. Он хорошо знал, что государь называет его по фамилии только в минуты сильного, даже не так — очень сильного раздражения, но держал покер-фейс[1] и ждал, когда царь изволит встать и привести себя в порядок.

— Умываться. И прикажи свежий мундир. — сообразил император, что от заседания никак не отвертеться, так что надо прийти в норму как можно быстрее.

Ровно через четверть часа государь вошёл в Малый тронный зал, который еще называют Петровским, ибо он был посвящен ему, императору Петру I и его деяниям. В нише за креслом располагалась картина, на которой был изображен сам Пётр («Совершенно на себя не похож!» — заметил император про себя) с богиней Минервой. А вот Минерва почему-то напоминала и весьма Катьку Скавронскую. «Нехорошо это!» — мелькнула еще одна мысль, мелькнула и исчезла. Тем более, что государя привлекли изображения его самых громких побед: Полтавы и Лесной. Ну, и это его, несомненно, порадовало!

Зал был обит красным лионским бархатом, сверкал позолотой, в общем всё дорого-богато! Для имперского величия, оно, скорее всего, неплохо. Но Петру вся эта мишура претила. Нет, когда нужно, тогда нужно. Вот и сейчас всё было по месту и по делу. На сей раз в зале были расставлены кресла, в которых устроились министры и члены Государственного совета. Да! состав собрания оказался весьма неполным: несколько министров в столице отсутствовали, как тот же министр путей сообщения, который лично занимался эвакуацией населения с малоросских окраин и бесперебойным снабжением частей русской армии на фронте.

Среди членов государственного совета отсутствовали дряхлые старцы, для которых этот орган власти стал пожизненной синекурой. Да вот беда, кроме них отсутствовали и некоторые члены императорской фамилии, по самым очевидным причинам: нечего было противиться воцарению Михаила! Наиболее полно были представлены на сем сборище Михайловичи. «Так не годиться! Надо состав совета обновить!» — решил про себя император.

Пётр вынужден был нацепить неудобную мантию и появиться на людях с символами власти в руках: державой и скипетром, а вот от короны сумел отбрыкаться. Говорил он, сидя, в зале тут же наступила абсолютная тишина, дабы Михаил Александрович не надрывал свои императорские связки.

(Петровский зал Зимнего дворца)

— Господа министры! Члены Государственного совета! Я призвал вас, чтобы сообщить о важных событиях и принятых мною решениях. Первое: позавчера было совершено покушение на мою супругу, Наталью Брасову, которая должна была стать императрицей после коронации в Москве. К сожалению, она погибла.

Пётр замолчал, потому что по залу сразу же пробежали многочисленные шумки. Господа присутствующие стали обмениваться новостями. Пётр поднял руку. Шум тут же стих.

— Первое: в Петрограде вводится осадное положение. Все властные полномочия переходят армии и жандармерии. Второе: моим наследником престола официально объявляю Георгия Михайловича Романова, ранее известного под фамилией Брасов. Манифест о признании его наследником престола с фамилией Романов будет издан завтра поутру.

Еще одно движение рукой и начавшийся было шум тут же стих.

— Третье: Я, принял решение о возвращении столицы государства в Москву. Это решение обсуждению не подлежит, исключительно к исполнению. Основные службы и министерства переедут согласно плану, который вам сообщит Вадбольский. Четвертое: все дипломатические представительства иностранных государств остаются в Петрограде. В Москве вводится особый режим посещения. Министром иностранных дел назначается Николай Валерьевич Чарыков. Он будет работать в Петрограде. Восстанавливается должность канцлера Российской империи, с дислокацией в Москве. Новым канцлером назначается Борис Владимирович Штюрмер. И последнее: в связи со сложной обстановкой, коронация в Москве состоится двадцатого декабря сего года.

Выйдя из Зимнего, Пётр подозвал генерала Вандама, который ждал императора согласно полученному распоряжению.

— Когда? — спросил генерала, мрачно уставившись ему в лицо.

— Завтра в Петропавловском. Но отдельно от императорской семьи. Никак иначе не мог договориться.

— Пусть так. Но я это запомню! А теперь едем к сыну! —произнес Пётр.

[1] В покере при игре важно нет показывать эмоции. Покер-фейс, это безэмоциональное лицо, которое ничего не выражает.