Пять лет назад

Стоит моргнуть, и всё снова в дыму.

В салоне, вокруг машины — он повсюду. Я кашляю в локоть, другой рукой остервенело тыча в замок ремня безопасности, пока он наконец не отпускает меня. Я вываливаюсь на улицу, и на глаза наворачиваются жгучие слезы — как от темного облака химикатов, так и от охватившего меня отчаяния.

Это происходит уже второй раз за месяц, хотя я и так спустила все свои сбережения на ремонт. Мне сказали, что проблема с тормозами, но Трент настаивал, что они идиоты, и велел им вместо этого проверить систему охлаждения. В итоге ни механики, ни мой бывший парень так и не поняли, что за херня творится со старой «Хондой» моего брата.

Но деньги они все равно содрали — дерьмовый поступок с их стороны, — и теперь я торчу посреди дороги с дымящейся машиной всего в нескольких метрах от родительского дома. Супер.

Натянув футболку на нос, я открываю капот и смотрю на двигатель, будто знаю, как починить это. Я начинаю трогать все детали подряд, пока не пачкаю пальцы в масле и грязи, из-за чего вслух ругаюсь матом.

Но я проклинаю не машину и не брата. Вместо этого я проклинаю своего отца, который должен был научить меня справляться с подобным дерьмом, прежде чем сбежал с любовницей, бросив семью. Даже если бы я захотела позвонить ему и попросить о помощи, он бы не ответил, как не отвечал с тех самых пор, как ушел от нас.

А мой брат… Я бы не раздумывая позвонила Коулу, если бы он прямо сейчас не боролся за свою жизнь в зоне боевых действий на Сильвестрианском хребте. Поэтому я захлопываю капот его «Хонды» и смиряюсь с тем, что мне придется взять пару дополнительных смен в кафе, чтобы в очередной раз оплатить эвакуатор до автомастерской.

Заперев двери, я вглядываюсь сквозь густое облако дыма и замечаю силуэт мужчины, стоящего перед домом моих родителей. Он высокий и внушительный; под идеально сидящей армейской формой перекатываются литые мышцы, когда он протягивает руку, чтобы постучать в нашу дверь.

Мое сердце тут же обрывается, внизу живота образуется тяжелый ком, а ладони мгновенно покрываются потом. Зачем армии заявляться сюда утром во вторник, если мой брат должен вернуться домой только через три месяца?

Ответ очевиден: потому что он мертв, Дав, и твои кошмары стали реальностью.

На глаза наворачивается густая пелена непролитых слез, но я смаргиваю их, отказываясь давать жизнь этой мысли. Коул не мертв. Он не может умереть, ведь он обещал вернуться домой к моему школьному выпускному. Он обещал, что этим летом, перед моим отъездом в колледж, возьмет меня с друзьями на пляж.

Хотя он никогда не сдерживал своих обещаний, не так ли?

Я даже не осознаю, что стою прямо за его спиной, пока мужчина не оборачивается и не встречается со мной взглядом. И в это мгновение от него исходит волна первобытной, необузданной энергии, которая обвивается вокруг моего тела, словно бушующее пламя. Я чувствую, как она сдавливает мне легкие, перекрывая кислород и заставляя щеки пылать.

Он склоняет голову вправо, разглядывая меня, и его глаза темнеют, меняя орехово-зеленый оттенок на цвет листвы в густой тени. Летний ветерок играет его естественно растрепанными, бархатисто-черными волосами, отчего несколько непослушных прядей скользят по его глазам, словно призраки. У него резкая, выдающаяся линия челюсти и полные, симметричные губы, которые приоткрываются, чтобы что-то сказать, но тут же снова смыкаются.

Почему-то от его взгляда я чувствую себя беззащитной — почти голой, хотя он ни на секунду не отводит глаз от моего лица, чтобы оглядеть мою миниатюрную фигурку. Тем не менее, я обхватываю себя руками; мое дыхание становится поверхностным, пока я лихорадочно пытаюсь придумать, что сказать. Хоть что-нибудь.

— Дав Финнеган?

То, как мое имя слетает с его губ, наконец-то выталкивает застрявший в легких воздух. Он вырывается наружу тихим вздохом, и я ничего не могу с этим поделать. У меня кружится голова, и я не знаю, отчего это: от дыма, которым я только что надышалась, или от того, как этот мужчина смотрит прямо мне в душу.

— Это я, — шепчу в ответ.

На секунду его мрачное лицо, кажется, смягчается, и на губах появляется грустная, но добрая полуулыбка. И когда это происходит, я задаюсь вопросом: не очередной ли это сон? Я думаю о том, что, возможно, сплю, потому что не может быть, чтобы этот идеальный мужчина улыбнулся мне, а небеса над ним при этом не разверзлись.

— Твои родители дома?

Я не должна говорить ему правду. Он вообще из армии? Он может быть кем угодно; с такой улыбкой и таким лицом он может оказаться кем угодно. Я украдкой бросаю взгляд на военные медали, украшающие его широкую мускулистую грудь. С каких это пор на руководящие должности ставят таких молодых и красивых мужчин? На вид он ровесник моего брата — ему под тридцать.

Но именно из-за того, как он на меня смотрит, я выбалтываю все, что он хочет знать: ему достаточно лишь спросить, и я отдам ему все.

— Мама на работе. А отец съехал.

— Хорошо, — говорит он, слегка кивнув, и этот кивок кажется слишком мягким для него и его суровой фигуры, так что эта нежность меня даже злит. — Тогда слушай, что ты сейчас сделаешь, Дав. Ты пойдешь в дом, принесешь мне стакан воды, а затем сядешь на ступеньки перед крыльцом и выслушаешь то, что я должен тебе сказать. Понимаешь?

Теперь его голос звучит серьезно, будто я один из его солдат… или младшая сестра, которую он должен уберечь от неприятностей ради матери. Я сглатываю, киваю и пытаюсь осознать то странное чувство, которое завладевает мной.

— Хорошая девочка.

Мои щеки вспыхивают, а киска сжимается, когда эти слова слетают с его губ, застигая врасплох меня, а судя по всему, и его тоже. Я отвожу взгляд, но успеваю заметить, как в его глазах вспыхивает интрига.

Он проводит рукой по лицу и отступает на дорогу, позволяя мне пройти в дом. Когда он проходит мимо, запах кожи, хвои и чего-то приглушенного, похожего на амбру, легко проникает в мои ноздри, обволакивая каждое нервное окончание и гарантируя, что я запомню этот аромат на всю оставшуюся жизнь.

Я захожу внутрь и дрожащими руками наливаю воду из-под крана в высокий стакан, после чего выношу его на улицу так осторожно, как только могу в своем растерянном состоянии.

— Вы хотели воды?

Он качает головой, и в этот же момент я сажусь на крыльцо, как мне было велено.

— Вода для тебя.

И тогда я понимаю, почему он отдал такой приказ.

Его губы начинают шевелиться, но низкий, бархатный голос затихает, пока я все глубже погружаюсь в себя, а мир вокруг расплывается. Все превращается в туман, сквозь который доносятся лишь обрывки фраз вроде «Коул Финнеган был хорошим человеком», «Мне жаль, Дав» и «он храбро сражался», а также другие слова, которые я предпочла бы просто стереть из памяти.

Эти новости жестоки, они разрывают мое сердце на части прямо на глазах у этого мужчины, оставляя меня обнаженной и уязвимой под его пронзительным взглядом. Я смотрю на него сквозь влажные ресницы и могу поклясться, что слышу его стон — стон, когда он садится передо мной на корточки и нежно стирает слезу с моей щеки.

Его рука теплая, покрытая шрамами от тягот войны, но твердая и уверенная. Я закрываю глаза от ощущения прикосновения его кожи к моей и позволяю слезам бесстыдно течь по лицу. Он рядом, и всем своим видом показывает, что готов стать моей опорой.

— Я знаю, — бормочет он, и я резко открываю глаза. То, как его голос отдается в моей груди, пробуждает бабочек внизу живота. — Коул был мне как брат. Так что я знаю, каково это, Дав.

Он в последний раз проводит большим пальцем по моему лицу. Его язык высовывается ровно настолько, чтобы коснуться капельки влаги, покрывающей кожу, и он слизывает мою слезу со своего пальца. Я смотрю на него, приоткрыв рот от изумления; мое горе смешивается с неизвестной эмоцией — гудящим коктейлем из света и тьмы, стыда и потребности. Мне нужно... Я не знаю, что именно мне нужно. Но это определенно связано с мужчиной, сидящим передо мной на корточках.

— Как вас зовут... сэр? — спрашиваю я, заливаясь румянцем от собственных слов.

Его ноздри внезапно раздуваются, и я не уверена, не расстроила ли его. Он выглядит важным — как лейтенант или... может быть, даже кто-то выше по званию. Наверное, я оскорбила его тем, что не знала его имени.

— Простите, сэр. Я не хотела...

— Роуэн. Меня зовут Роуэн Кинг. — Произнося это, он опускает взгляд на мои губы.

Мое сердце прыгает к горлу, а ноги становятся ватными, когда я осознаю намерение, скрытое за этим взглядом. Но прежде чем я успеваю кивнуть или дать ему хоть какое-то согласие, он отворачивается и поднимается на ноги. Разочарованная и глубоко пристыженная за те надежды, за которые я цеплялась, я опускаю взгляд на свои туфли и замираю.

Пока не вижу перед собой его протянутую руку — безмолвное приглашение ухватиться за него, позволить моему горю перетечь в него, потому что он сможет все вынести, если я ему позволю.

Я медленно поднимаю глаза: солнце прячется прямо за его головой, словно не смея сдвинуться ни на дюйм без приказа. Золотистое сияние, окутывающее его фигуру, делает резкие черты лица еще более выразительными, а тени, играющие в глазах, придают ему ореол таинственности, который мне нестерпимо хочется разгадать.

Я протягиваю руку, беру его ладонь и позволяю ему поднять меня на ноги. Затем он притягивает меня к своей твердой груди, и каждый атом моего тела замирает.

Я льну к нему, словно плющ, обвивающий крепкий дуб; его сильные руки ложатся мне на плечи и поясницу, крепко прижимая к себе. От внезапно нахлынувших чувств из моего горла вырывается тихий всхлип, и в ответ он проводит большим пальцем по выбившимся прядям моих пепельно-каштановых волос.

— Роуэн, — выдыхаю я и чувствую, как он собственнически сжимает меня в объятиях, будто я игрушка, с которой он не в силах расстаться. Или делиться с миром.

— Да?

— Ничего страшного, если ты хочешь меня поцеловать, — произношу я и тут же жалею об этом.

Какого черта со мной не так?! Может, он вовсе и не это имел в виду, когда посмотрел на мои губы. Может быть, он просто задумался и смотрел в пустоту. Может быть, это вообще ничего не значило.

Это даже неправильно — использовать его, чтобы облегчить свое горе. Мой брат, безусловно, заслуживает всех моих слез, и я не должна пытаться убежать от этих чувств только потому, что их тяжело переживать.

Пальцы Роуэна перестают ласкать мои волосы и вместо этого зарываются в них, оттягивая мою голову назад, пока наши взгляды не встречаются. Его веки тяжело полуопущены, и я кусаю нижнюю губу, чувствуя себя сгорающей от стыда, нуждающейся в нем, опустошенной... и готовой вот-вот снова сорваться.

— Я не могу позволить этому случиться, Дав. По крайней мере, не сегодня.

— Почему? — умоляю я, и на глаза снова наворачиваются слезы.

Я чувствую себя совершенно жалкой. Но то, как его рука стягивает мои волосы на затылке, посылает волны удовольствия в самый низ живота, смывая стыд. Или хотя бы его часть.

— Ты скорбишь. Это неправильно.

Но это правильно. Чертовски правильно.

Моя нижняя губа начинает предательски дрожать, и я ловлю его пристальный взгляд, устремленный на нее, словно его самообладание висит на волоске. И все же он не прикусывает ее, и меня снова захлестывает разочарование, когда вместо этого он прижимается теплыми губами к моему лбу.

Поцелуй получается нежным, но в то же время напряженным, словно он вдыхает меня — всю без остатка. Словно он знает, что видит меня в последний раз, но принимает свою судьбу, как и любой сломленный солдат.

— Береги себя, Дав Финнеган, — произносит он, медленно отстраняясь.

Его тело отрывается от моего, волосы снова падают на плечи, и мне не остается ничего другого, кроме как смотреть, как он возвращается к черному внедорожнику, припаркованному в нескольких домах отсюда вниз по улице. Я обхватываю себя руками; горе, которое он на время забрал, теперь обрушивается на меня, словно цунами.

Я бросаю взгляд на стакан воды, оставленный на крыльце, и ломаюсь, позволяя всей боли вырваться наружу, пока горло не начинает саднить, а кости — ныть от тяжести смерти моего брата.