— Из полиции? По какому поводу? — спрашиваю Миру.

Она закатывает глаза и на лице её такое выражение, которое я могу определить, как что-то вроде «я же предупреждала».

— По тому самому. Насчёт девочки и аварии.

Внезапно ощущаю, как пальцы Алёны крепко хватаются за мою руку. Она вялая, почти без сил, но раз речь зашла о дочери, Стрелецкая находит в себе ресурсы удержать меня.

— Дэн… — в её еле слышном сиплом голосе паника.

— Не переживай, я никому её не отдам.

— Никому? — с особым напряжением переспрашивает.

— Никому-никому. Обещаю. Я сейчас поговорю с ними и вернусь к тебе. Всё будет хорошо, — сжимаю её руку в ответ.

Слабый отклик меня радует. Это отлично. Алёна должна хотеть жить и восстановиться, как можно скорее. Ребёнок — отличный стимул для неё!

— Спасибо, Мира, — благодарю медсестру, выйдя за дверь реанимации.

— Должна предупредить, Даниэль Максимилианович, там не только полиция, — в её глазах сожаление, кажется, даже искреннее. — С ним женщина из опеки. Они очень интересуются девочкой. Она вчера приходила. А сегодня вернулась с подкреплением. Ох, как бы у вас не было неприятностей из-за этого.

— Но ты показала им моё заявление?

— Показала, — кивает она. — Но… но вы же никто ребёнку. Это очень подозрительно. Похоже на кражу.

— Разве я в бегах?

— Я то всё понимаю, а они?

Кладу ладонь на плечо Мире и легонько сжимаю.

— Спасибо, к тебе, конечно, никаких вопросов. Ты большая молодец. Но стоило меня вчера набрать, я что-нибудь придумал бы.

— Я ж не знала, что она полицию приведёт.

— Всё нормально. Разберусь!

У дежурного поста я вижу двух человек: полицейского и женщину в строгом сером костюме с папкой в руках.

Полицейский высокий, крепкий, лет сорока, с суровым выражением лица. Он полностью по форме, а на поясе висит служебный пистолет. Чувствую себя опасным преступником, к которому надо применить оружие. Взгляд холодных глаз скользит по помещению, затем останавливаются на мне.

— Доктор Динаров? — спрашивает он, его голос звучит уверенно.

— Да, это я, — отвечаю, чувствуя, как в груди расползается какое-то неприятное чувство, похожее на тревогу.

Но это всегда так: рядом с представителями закона начинаешь невольно нервничать.

— Зайдёмте в кабинет? — делаю приглашающий жест рукой.

Женщина пока молчит, но внимательно меня разглядывает.

— Нам нужно поговорить о девочке, — продолжает полицейский, когда дверь за нами закрывается. Сразу к делу перешёл. — О Наталье Стрелецкой.

— Это моя дочь, — резко говорю я. — Я забрал её к себе, потому что её мать, Алёна, не может пока о ней заботиться. Она попала в аварию.

— Это нам известно, — заговаривает женщина из опеки и делает шаг вперёд, открывая папку.

Она смотрит на меня с подозрением. Затем опускает взгляд на документы внутри.

— Говорите, ваша дочь, но по документам у неё другой отец.

— Мы были в ссоре с Алёной какое-то время, она записала её на другого.

А что если тот другой и есть отец?

Нет-нет, я уже убедил себя, что это мой ребёнок. Я чувствую это, какое-то родством между нами. Природу не обманешь.

— Мы понимаем вашу ситуацию, но нам необходимо подтвердить ваше родство с девочкой. Потому что мы не можем оставить ребёнка у вас. Вы ей никто.

— И что же вы будете делать? Поместите ребёнка в детский дом? Там ей будет лучше? Вы так считаете?

Женщина с вызовом смотрит на меня.

— Есть определённый регламент.

— К чёрту регламент.

— Нет, ни к чёрту, — наступает она и бросает взгляд на полицейского, ища поддержки. — Мы заберём ребёнка, сделаем нужные запросы. Если отец её не возьмёт или другие родственники, она будет в социальном учреждении, где о ней позаботится государство. А вы ей, простите уж за такие слова, не пришей кобыле хвост!

— Давайте не будем повышать градус общения, — возвращаю её на место. — Пусть каждый делает свою работу. Но моя дочь останется со мной.

— Хорошо, — отступает она. — Но тогда мы требуем предоставить результаты теста ДНК и согласие матери на то, чтобы дочь оставалась с вами.

— Алёна сейчас в реанимации, — произношу, стараясь удержать эмоции в узде. Этих канцелярских крыс лучше не злить. Регламент у неё, видите ли. А человечность куда подевалась? — Я не могу получить от неё письменное согласие. Она только очнулась от наркоза.

— Тогда пустите нас к матери, пусть на словах подтвердит, — вступает полицейский. — А я зафиксирую, что вы не оказываете на неё давление.

— Это реанимация, — повторяю с нажимом. — Посторонних туда не пускают. Даже тех, кто в погонах. Таков регламент, — это уже для женщины добавляю.

Полицейский хмурится, а женщина переглядывается с ним.

— Мы не можем оставить ситуацию без внимания, — произносит она, её голос полон решимости. — Если мать не в состоянии дать согласие, мы обязаны действовать в интересах ребёнка. Не можем оставить её с посторонним человеком.

Я чувствую, как гнев накрывает меня.

— Вы не понимаете, — взрываюсь. — Я не просто посторонний человек. Я её отец! Я не позволю вам забрать её, пока Алёна не сможет решить, что делать.

Полицейский скрещивает руки на груди, его выражение лица не меняется. У меня появляется такое ощущение, что он готов выхватить пистолет и под дулом заставить меня отдать им Наташу.

— Давайте так поступим, — говорю им уже более спокойно. — Дайте Алёне время на восстановление: два-три дня и её переведут в обычную палату. Там сможете прийти и пообщаться с ней, получить все необходимые комментарии — письменные и устные. А я сегодня свяжусь с её родителями, — хотя пока не представляю, как это сделаю, но носом землю перерою, найду. Решаю уже про себя. — И они, — вздыхаю. — Они вам подтвердят, что я не враг Алёне и что их внучку можно оставить со мной. С её же отцом.

Полицейский и женщина из опеки снова переглядываются.