Я стоял на горе Медведь. Словно праздничный торт на голубом подносе, посреди волжского моря плыл Свияжск. С высокого правого берега Волги остров-град можно окинуть одним взглядом, он совсем невелик по своим размерам: в длину около километра, в поперечнике в половину меньше. Белые стены церквей и голубые купола казались вылепленными из бисквитного крема и сахара.
Я думал: хорошо иметь девушку, живущую на таком острове. Всегда на виду, далеко не убежит, есть возможность поухаживать, догнать, объясниться. Но в моей жизни теперь была одна девушка — река Волга, с которой я, вольно или невольно, вступал в отношения. Волга — женская река, мягкая, уступчивая, равнинная, даже в верховьях каменистые перекаты встретились мне, прошедшему ее всю, от родника до Каспия, лишь в одном месте, у деревни Большая Коша. Я думал о реке: ну что ей стоит иной раз поддержать мизинцем одинокого, странствующего по ее просторам каякера, там умерив ветер буйный, там посадив пару окуней на крючок, там обеспечив дебаркадерным ночлегом… Как в пушкинской сказке, аппетиты мои все росли, и мне уже мало было ясной солнечной погоды, подавай создающую ласковую тень тучку, мало ветра бакштаг, фордевинд был бы лучше. Я уже приносил реке жертвы, сметая крошки со своего трапезного стола и подкармливая ее рыб, а значит, добавляя ей силы. Так в последнее лето уходящего столетия протекали дни моего путешествия в общении с рекой. И это общение казалось мне живым и обоюдосторонним.
Я отправился от истока Волги в это одиночное плавание на парусной байдарке, чтобы написать о ней книгу. Идея казалась привлекательной: стартовав в мае месяце с берега валдайского озера Стерж, куда впадает ручей, берущий начало из знаменитого родника у деревни Волговерховье, проплыть на байдарке всю Волгу до ее устья, закончив свое путешествие уже в сентябре на берегах Каспия. Примерно за такой срок — 120 дней — преодолевает этот путь волжская вода. Отправившись в плавание и слившись с волжским потоком, я равнялся на одну из ее капель, выбившуюся из родника, вместе с нею я прошел путь длиною в 3600 км. Я и был этой каплей — одной из них. Было чувство: какая-то сила несла меня и оберегала. Маховик обстоятельств проворачивался, и срабатывал тонкий механизм удачи ли, везения, на синхронную волну которого я оказывался настроен, плыл на ней и неделю, и другую, сам того не замечая. Вернее, замечать-то я замечал, что везет мне, хроническому неудачнику, чаще обычного, но боялся тронуть это чувство мыслью, чтоб не спугнуть из суеверия, а также ощущения некоей священной жути.
Слишком велика была река, слишком окутана историей, памятью о подвигах и дерзаниях народов, тайнами и суевериями, чтобы относиться к ней как к чему-то неодушевленному. Чувство благоговейного уважения требовало ритуала — некоей магической упорядоченности слов и действий, долженствующих умилостивить стихию. Как бы меня ни прижимало, в лодке я никогда не употреблял, словно чего-то опасаясь, крепких выражений. Ритуалом было поощрительное похлопывание реки по ее мокрому загривку с появлением попутного, позволяющего идти под парусами ветра. Я явно стоял на пороге архаического культа. Тотемов еще не сооружал, но уже был близок к этому. Я понимал: вот так и рождаются религии из явного или тайного подобия чудес и растущих на этот счет аппетитов.
Плоская вершина горы Медведь доминировала над волжскими далями, открывающаяся с нее картина не могла не восхитить: сияющее под солнцем пространство голубой воды и зеленой геометрии островов… Мышкующий ястреб над моей головой полоскал свои крылья в восходящих потоках прозрачного воздуха. Кузнечики прыскали из-под ног; кузнечиков здесь как зайцев в поле у Ноздрева, земли под ними не видно. На одном из склонов горы небольшой погост. Песчаные холмики, сварные оградки и кресты, простые фамилии и лица. Полдюжины свистевших на ветру, как эоловы арфы, жестяных венков с обрывками траурных лент, сухие скелеты цветочных пучков в стеклянных банках. Последнее пристанище упокоившихся свияжцев — тех, кого уже с нами нет, кто уже в силу своего ухода оказался честнее, чище и может быть лучше нас. Понятие смерти на фоне неповторимой синьки неба-воды, плывущих куда-то облаков и свежего зюйда заметно выцветало и обессмысливалось. В этом погосте было больше красоты, чем тления, больше полета, то есть жизни, чем смерти. Покойников из Свияжска свозили сюда на траурном катере, выполнявшем роль катафалка, в сопровождении флотилии из лодок — моторных и весельных, заполненных неутешной родней, друзьями и знакомыми покойного, — специфика маленького острова, где человеческие связи так причудливо и тесно переплетены, что на погребение выплывал весь городок. Роль Леты в данном случае выполняла Волга. Усопший перебирался с одного берега на другой и навсегда уходил в глубь горы, растворяясь в ее супеси, в конечном счете становясь ею, — так что живые свияжцы, поднимаясь на вершину любимой горы Медведь, всякий раз попирали ногой своих предков. Вот здесь бы я хотел лежать, подумалось мне. Впервые подумалось об этом вот так, применительно к погосту…
Городской голова Евгений Игнатьев мне рассказывал, что скоро город соединит с берегом насыпная шоссейная дорога и Свияжск перестанет быть островом, к вящему удовольствию местных жителей и к неудовольствию любителей волжской экзотики. Есть два проекта — дешевый и хороший. Игнатьев стоит за второй — дорога должна быть проложена там, где она была до затопления окрестных земель. Историческая дорога представляла собой часть Сибирского тракта, в 1612 году по ней прошло Казанское ополчение с иконой Казанской Божьей Матери спасать Москву. По ней проезжали: императоры Павел I, Николай I, Александр II, поэт А. С. Пушкин, Герцен, Чернышевский (в ссылку), Державин, писатели Ф. Достоевский, Л. Толстой. Игнатьев оставил заведование кафедрой Казанской архитектурно-строительной академии и по своей воле принял на себя нелегкое бремя главы разрушающегося, провинциального Свияжска с его ветхим жилфондом, малоразвитой инфраструктурой. Ему за пятьдесят, бородат, энергичен, одет в курточку защитного цвета, слушает, не глядя на собеседника, склонив голову на плечо, потом говорит что-то интеллигентное, уклончивое, вразумляющее. Я невольно подставлял себя на его место: а сам бы я смог? Ответа не было. Я не мог это взвесить — все зависело от ситуации, от массы привходящих.
Проводив Игнатьева до пристани, я отправился бродить по сонным травяным, погруженным в глубокую патриархальность улочкам Свияжска. Не жалея пленки, фотографировал виды городка — провинциальный русский классицизм старого дерева и камня в обрамлении тополей, лип и лопухов. Здесь каждый домишко отличен от других, каждый себе на уме; много кирпичных, очень старых, купеческих и мещанских, кое-как приспособленных под современное жилье. Гнилые двери, кривые от старости рамы и скособоченные крылечки говорили о времени. Облупленная штукатурка стен с выпирающей, как дряблый живот из расстегнутой рубашки, ржавой плотью кирпичной кладки словно обнажала тело народной жизни, саму ее историю с эпохой красного кирпича, нищеты, крови и железа, догмы и революционного порыва, бытового ужаса трухлявых изб и гнилой старорусской кладки, перелившегося в революционный передел мира.
Дорожка под стенами Успенского монастыря вымощена плитами, усажена окультуренными деревцами. Я упал в ковыли вблизи двух дерев, причудливо сплетенных, словно в танце, стволами. Под голову положил рюкзачок, с которым не расставался ни днем ни ночью (документы, деньги, путевые дневники, фотоаппарат). Небо над моей головой свежо голубело, как в ветреном марте, ближе к западному краю к нему примешивалась трудноуловимая жемчужная муть, методом мягкого перехода, называемого в живописи «сфумато», изобретателем которого явился великий Леонардо, превращаясь в млечную блистающую завесу, покрывавшую горизонт, откуда что-то медленно и неслышно надвигалось на нас. Я лежал, лежал. Почувствовав голод, пожевал сухарей. Почувствовав жажду, сделал пару глотков из фляги. Достал блокнот с записями и углубился в их изучение.
Я провел несколько дней в Ленинской библиотеке, делая эти выписки из книг. Необыкновенная история Свияжска долго занимала мое воображение. Год за годом царь Иван Грозный ходил на Казань, и все неудачно. Кто был автором этого хитроумного плана — уже не узнать. Главная роль в нем отводилась русской крепости, внезапно и дерзко возведенной вблизи от Казани. Осенью 1550 года под Угличем в обстановке большой секретности рубили лес, ставили стены и башни будущей крепости, а затем, разметив, разбирали ее по бревнышку. Весной 1551 года бревна частью сплотили в плоты, частью погрузили на ладьи, «везущи с собой готовы град деревян… того же лета нов, хитро сотворен», и отправились в плавание по Волге. К концу мая достигли устья Свияги. Высадившись на берег у подножия горы Круглой, пятьдесят тысяч ратников принялись за работу, — расчищали лес, срывали на шесть метров и разравнивали вершину, возводили готовую крепость. Гора Круглая превратилась в замковую гору в лучших традициях фортификационного искусства. Меньше чем за месяц на ней выросла грозная крепость Свияжск со стенами в пять метров толщиной, восемнадцать башен с выглядывающими из бойниц пушками, за крепкими стенами сотни изб, теремов и храмов. С опозданием узнав о русской крепости, ханы не решились напасть на Свияжск. В их стане начался разброд. На сторону Ивана IV перешла часть татар под водительством бывшего Казанского хана Шах-Али, ставленника Москвы, а также правобережные народы — марийцы, чуваши, страдавшие от гнета казанцев. Русские отряды ратников заняли все переправы по Волге, Каме и Вятке, перекрыв путь крымским и ногайским татарам, стремившимся прийти на помощь казанцам. А спустя год после подрыва крепостных стен и сечи русские полки вошли в Казань, освободив около ста тысяч находившихся в неволе русских пленников.
За это время никто меня не потревожил, ни один человек не прошел по тропе, на обочине которой я расположился. Эта пауза, в которую я погрузился, на какое-то время выпав из действительности, несла в себе некий смысл. Я плыл сюда долго и трудно, с великими усилиями переваливал через дамбы, попадал в шторма, рисковал, доверившись хрупкому сооружению из дюралевых палок и дышащей на ладан резины, страдал от палящего солнца и дождя, ел с ножа, боролся с комарьем, и все для того, чтоб очутиться в этом месте в этот достопамятный день и час, чтобы рухнуть как надломленный под грузом своей грандиозной цели, не нужной никому, в эту траву под белыми стенами старого монастыря… Было что-то такое останавливающее в этом пейзаже, в этом острове, к которому я, сминая траву, припадал сначала грудью, потом спиной, всей кожей чувствуя подземный гул в пластах породы, словно это колотились изнутри острова, стремясь выбраться наружу, заточенные души невинно убиенных, замученных, сосланных, похороненных в монастыре. Надо мною витали тени Ивана Грозного, Германа Свияжского, Пушкина, Толстого, сонма великих угодников Божьих, пустынников, постников, затворников, бессребреников, блаженных, преподобных, страстотерпцев, целителей, новомучеников и исповедников российских. Остров-град Свияжск плыл сквозь волны, неся на себе груз истории и сегодняшнего непотребства; великая река в своем неостановимом движении к морю обтекала остров с двух сторон, выглаживая прибоем песчаные берега, которые все еще таили древние клады…
flickr.com/photos/47731177@N03/sets/72157624502959273/show/
Уже потом, когда она начала все чаще скрываться от нас в раковину того замкнутого на себя пространства, в которое сжимается человеческое «я» на пороге смерти, обдумывая варианты ухода с выражением странного покоя и удовлетворения на лице, я как-то застал ее за разглядыванием фотографий Свияжска.
— Какое волшебное место, — сказала жена. — Тебе повезло. И этот чудный дом… в нем действительно кто-то живет?
Она держала в руках фотографию старого деревянного дома с мансардой и большим балконом, который подпирали три ржавые толстые колонны демидовского чугуна. У дома высокий раскидистый тополь, жердяной тын с калиткой, жасминовый куст. Скамейка, на которой сидят вечерами лицом к солнцу, к угасающему свету вечерней зари.
— Да, мои хорошие друзья, — сказал я. — Этому дому двести лет. Когда-то в нем купец убил свою служанку. Говорят, в доме обитает привидение, которое не раз наблюдали, — «дух служанки», убитой купцом. Давай поедем туда вместе? Мои друзья будут нам рады. Будем сидеть на этом балконе с видом на Волгу и пить чай из самовара с медовыми сотами…
— Мне уже не потянуть. А очень бы хотелось… Люблю такие старые дома — с историей, с лабиринтами памяти, со звуками и запахами. Выстроен с душою и на хорошем месте… А ведь мы жили почти в таком же — на Тимирязевской.
— Там много таких домов. Древний город с необыкновенной историей — город приплывший по Волге и построенный в один месяц. Уникальный случай в мировой истории. Иван Грозный возвел его как плацдарм перед штурмом Казани. По преданию, побывавший в Казани Пушкин будто бы воскликнул при виде Свияжска, что это и есть реальный образ его сказочного острова Буяна, царства славного Салтана…
Я провел в Свияжске два дня. Очерк о нем был первым в моей книге о Волге. Когда затеваешь писать новую книгу, следует начинать ее с самых аппетитных, беспроигрышных глав, прыгать по ним, как по кочкам, с одной на другую, — такой вот найденный интуитивно метод борьбы с бескрайностью материала, усталостью от него, собственной ленью. Свияжск нас будет кормить всю зиму, мне удастся продать статью и фоторепортаж о нем в ряд журналов, в том числе зарубежных.
Прожив здесь два дня, я не мог не почувствовать очарованность этого места. Бродя по улочкам острова-града, наводя на резкость вместе с фотооптикой свое сознание, зрение и слух, я надеялся снять это наваждение, развеять сон нездешний, в который был погружен этот «хитро сотворен» городок, лежащий в стороне от всех фарватеров современной жизни. Разгадка коренилась в психологии здешних жителей — островной человек проживает свою жизнь медленно и подробно, спешить ему некуда, потому что кругом вода, на острове течение времени замедляется, как на космическом корабле, летящем с околосветовой скоростью. Островной человек прежде всего экономен во всем, ведь каждую мелочь надо завозить с материка, на острове любой гвоздь и деревяшка не выбрасываются, а откладываются в сторону, чтоб потом опять быть пущенными в ход. Если к своему окружению относиться экономно (а также и к своему времени), то есть не спеша, вдумчиво и серьезно, то вещи начинают играть своими гранями, открывая хозяину новые сущности, всякая минута полнится, как подступающее тесто в кадке, набухая смыслами и символами, открывая метафизику повседневного…
— Это религиозное поведение, — сказала жена. — Мышление архетипами, вмещающее в себя и кропотливое строительство будущего, и предуготовление к уходу, отметающее все лишнее…
— Странное место, — сказал я. — Прекрасное и странное. На острове у меня отключилась вся техника, плеер, электронные часы как отрубило. Застывший во времени остров-град — словно муха в янтарной капле.
Спустя несколько лет я вошел в Гугл и увидел, что Игнатьев сдержал свое слово: к Свияжску от берега пролегла насыпная дорога, на снимке из космоса город походил на какую-то инфузорию с хвостиком. Да, теперь в Свияжск можно приехать на автобусе, автомашине или даже на простой деревенской телеге, запряженной лошадью. Образ полюбившегося города — такой, каким он был долгие десятилетия, — сохранится лишь в памяти видевших его людей, да еще на фотографиях.
google.ru/maps/@55.7682235,48.6473765,2015m/data=!3m1!1e3