Эпоха «Великого Перемирия» с собственной бандой длилась ровно две недели. Две недели, в течение которых Алик чувствовал себя перебежчиком, который выпрыгнул из окна тонущего корабля и неуверенно плывет к далекому, туманному берегу под названием «Нормальная Жизнь». Берег состоял из шести утра в конюшне (Цезарь, после месяца тренировок, перестал фыркать при его виде и даже позволял чистить свое великолепное крупа), вечеров с книгой (Булгаков, наконец-то, начал понемногу раскрываться, особенно эпизоды с котом Бегемотом) и редких, осторожных встреч с Еленой.

Они больше не были «свиданиями» в его понимании. Это были прогулки, чашечки кофе, один поход в музей современного искусства, где Алик, хмурясь, простоял десять минут перед черным квадратом, пытаясь понять, «где тут подвох и за что бабло платили». Елена смеялась, и ее смех больше не был лезвием. Он был... теплым. Почти что дружеским. И это сводило его с ума сильнее любой насмешки. Дружба была для него новой, неизведанной территорией, куда более опасной, чем вражеский район.

Именно в эту хрупкую идиллию, как броневик в витрину бутика, ворвалось прошлое. Не его, а ее.

Они были в той самой кофейне «КофеБум», где когда-то случился кофейный потоп. Алик, наученный горьким опытом, заказал один латте и сидел, сжимая кружку, будто это был руль в последнем повороте перед пропастью. Елена рассказывала о сложном судебном процессе.

«...и вот этот свидетель, — говорила она, оживленно жестикулируя, — начинает нести такую околесицу, что судья аж очки протер. Я смотрю на него и понимаю: человек просто запутался в своих же показаниях, потому что боится. Пришлось задать пару наводящих вопросов, и все встало на свои места...»

Алик слушал, завороженный. Он любил, когда она говорила о работе. В эти моменты она была похожа на полководца, разрабатывающего блестящую стратегию. Его телефон, лежавший на столе, тихо завибрировал. Он машинально взглянул на экран. Сообщение от Гриши.

Гриша:

Шеф. Тот тип, бывший муж вашей барышни. Петров. Вышел на него.

Алик почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он не поручал Грише ничего подобного. После их последнего тяжелого разговора он попросил оставить все старые дела в покое.

Алик:

Я тебя не просил.

Гриша:

Так точно. Но информация сама пришла. От ребят, которые по банкам шерстят. Говорят, мужик засветился. Какие-то делишки у него нечистые, с откатами. Долги у него приличные. И, шеф, главное — он барышню вашу вроде как донимает. Звонит, пишет. Ноет, блин. Просит вернуться. Слабак.

Алик поднял глаза на Елену. Она уже закончила рассказ и смотрела на него с легким вопросом.

— Что-то случилось? — спросила она. — У вас лицо стало... ну, как тогда, когда вы в первый раз Цезаря увидели. Готовы были или убежать, или съесть его.

— Ничего, — буркнул Алик, откладывая телефон. — Дела... бывшие.

— Надеюсь, не связанные с пароходами? — улыбнулась она.

— Нет. Хуже.

Он не знал, что делать с этой информацией. С одной стороны, жгучее, первобытное желание — найти этого Петрова, прижать к стенке и объяснить, что значит «донимать» его Елену. С другой — ее ледяной голос в памяти: «Павиан на помойке». «Самоуправство». Он сглотнул комок в горле. Он не будет ничего делать. Он изменился.

Но Гриша, похоже, думал иначе. Верный оруженосец, лишенный своего господина, похоже, решил, что его миссия — защищать интересы шефа на всех фронтах, даже если сам шеф объявил нейтралитет.

Вечером того же дня, когда Алик пытался освоить азы приготовления пасты на своей сияющей новой кухне (еще одна точка входа в «нормальную жизнь»), дверной звонок прозвучал как выстрел. На пороге стоял Гриша. Его огромная фигура заполнила весь проем. Лицо было озарено не столько улыбкой, сколько выражением торжествующей готовности.

— Шеф, — брякнул он, переступая с ноги на ногу. — Я тут. С отчетом.

— Я же сказал, не надо, — вздохнул Алик, отступая и впуская его.

— Да я не по делам, — Гриша прошел в гостиную, с любопытством оглядывая стерильный интерьер. — Я по личному. По барышне вашей.

Алик почувствовал, как у него похолодели руки.

— Гриша...

— Так вот, шеф, — Гриша обернулся к нему, сложив руки на груди, как древний гладиатор. — Нехорошо это. Она ж наша теперь, получается. А этот... Петров... мучает ее. Я считаю, наш долг — вмешаться. По-мужски.

— Гриша, — Алик подошел к нему вплотную, пытаясь вернуть себе хоть каплю былой авторитарности. — Тронешь его — уволю. Серьезно. На пенсию отправлю. В деревню. Коз пасти.

Гриша поморщился, но не сдался.

— Да я и не трогать. Я поговорить. По-хорошему. Объяснить ему, что так с нашими женщинами не поступают. Чтоб отстал. Цивилизованно.

Алик смотрел на него с отчаянием. Слово «цивилизованно» в устах Гриши звучало зловещее, чем прямое обещание «переломать кости».

— Никаких разговоров! Понял? Забудь. Как будто ничего не было.

Гриша тяжело вздохнул, демонстрируя всю глубину своего непонимания.

— Как скажете, шеф. — Он развернулся и поплелся к выходу, но на пороге обернулся. — А вы, шеф, не волнуйтесь. Я все по-тихому. Он даже не поймет, кто с ним беседовал.

— ГРИША!

Но дверь уже закрылась. Алик остался стоять посреди гостиной, слушая, как закипает его дорогущая паста, и чувствуя, как по его новенькому, хрупкому миру поползла трещина.

Катастрофа случилась три дня спустя. Елена сама позвонила ему. В ее голосе не было гнева. Было нечто худшее — ледяное, безразличное разочарование.

— Альберт. Мой бывший муж сегодня не пришел на работу. Когда он, наконец, ответил на звонки, он был... своеобразно настроен. Он передал тебе и твоему «представителю» большой привет и спросил, не пора ли ему заказывать катафалк. Объясни, что это было?

Алик закрыл глаза. Внутри у него все рухнуло.

— Елена, я не...

— Он сказал, что к нему подошел «большой человек, похожий на медведя в дешевом костюме», назвал его «барышню нашу» и предложил «решить все вопросы полюбовно», пока его шеф «не вышел на связь». Цитата: «Шеф у нас человек серьезный, но справедливый. Если вы сами не уйдетe в тень, он поможет. У него для таких случаев отдельная статья припасена». Это что, Альберт? Новая редакция Уголовного кодекса от Крутова? Статья «О недостойном поведении бывших мужей»?

Он стоял с телефоном у уха и молчал. Слова застревали в горле комьями ваты. Он представлял эту сцену: Гриша, перегородив дорогу какому-то офисному хлюпику Петрову, с искренним, почти братским участием предлагающий ему «решить вопрос» и ненароком упоминающий, что у шефа «отдельная статья припасена». Для Гриши это была высшая степень дипломатии. Для любого нормального человека — откровенная угроза убийством.

— Я... я не поручал ему этого, — наконец выдавил он. — Он сам...

— Я так и поняла, — перебила она. Ее голос был усталым. — Это делает ситуацию еще хуже. Ты не контролируешь своих людей. Твой «стиль», твоя «жизнь» — они, как паутина, тянутся за тобой. Ты думал, что, объявив о своей отставке, ты стал другим? Нет. Ты просто генерал, бросивший свою армию. Но армия-то никуда не делась. И она по-прежнему воюет. Твоим именем.

— Я поговорю с Гришей, — хрипло сказал Алик. — Он больше не...

— Говори или не говори — уже не важно, — сказала она. — Важно то, что ты не можешь просто так выйти из игры. Твои методы, твои «понятия» — они въелись в тебя слишком глубоко. И самое ужасное, что даже когда ты пытаешься сделать что-то хорошее, это оборачивается угрозой. Ты пытался защитить меня? В своем уродливом, кривом понимании — да. Но ты снова все испортил. Ты превысил пределы обороны, Альберт. Пределы здравого смысла. И самое страшное — ты оборонялся от призрака. От своего же прошлого. И чуть не убил им мое настоящее.

Она положила трубку. Алик долго стоял с телефоном у уха, слушая короткие гудки. Потом медленно опустил руку. Он подошел к окну, глядя на ночной город. Где-то там был Гриша, довольный собой, уверенный, что верой и правдой послужил своему шефу. Где-то там был перепуганный Петров. И где-то там была она. Елена. И расстояние между ним и ей снова стало измеряться не шагами, не километрами, а целыми вселенными. Вселенными, полными его же собственных, неубиваемых призраков.

Он повернулся и с такой силой швырнул телефон в стену, что тот разлетелся на мелкие черные осколки. Тишина в квартире стала абсолютной. Он стоял один, посреди своего нового, чистого, бездушного мира, и понимал, что самый опасный враг, от которого ему нужно было защищаться, сидел не в теле какого-то Петрова, а глубоко внутри него самого. И против этого врага у него не было ни одной, даже самой дурацкой, статьи.