Кабинет над «Хромым конем» снова стал его склепом. Воздух, который он когда-то вдыхал с упоением, теперь казался ему трупным. Алик метался по комнате, как раненый зверь, его тяжелые шаги оглушительно грохотали по кафельному полу. В ушах стоял оглушительный звон — звон собственной глупости.

«Проверка». Это слово жгло ему мозг, как раскаленное железо. Он, Альберт Крутов, стал подопытным кроликом. Испытуемым образцом. Елена не видела в нем мужчину, она изучала его, как биолог изучает редкий, деструктивный вид бактерий. «Интересный социальный эксперимент», — сказала она, глядя на него тем ледяным, аналитическим взглядом, после того как он, дурак, признался ей в чувствах, вывалил к ногам свою изодранную в клочья душу.

Ярость была всепоглощающей. Она выжигала все остальное — и ту дурацкую надежду, что теплилась где-то глубоко, и тот стыд за свое прошлое, и нелепую нежность, что прорывалась сквозь его грубую корку. Он снова был тем, кем и должен был быть — зверем в клетке. Зверем, которого дразнили, а теперь отшвырнули палку.

«Бросить. Бросить все к чертовой матери. Свалить. На Бали, на Гоа, куда угодно. Забыть. Забыть ее серые глаза, ее улыбку, ее смех, который резал его, как нож, и одновременно был самым желанным звуком на свете».

Он схватил со стола первую попавшуюся вещь — дорогую хрустальную пепельницу — и со всей силы швырнул ее в стену. Осколки с мелодичным, издевательским звоном разлетелись по всему кабинету.

— ГРИША! — проревел он так, что, казалось, содрогнулись стекла в окнах.

Дверь распахнулась мгновенно. Гриша стоял на пороге, его лицо было маской готовности к любой команде — от «грузим автоматы» до «заказываем торт».

— Шеф? Кого найти? Кого прижать? — его голос был низким и верным, как стук отбойного молотка.

— Никого! — рявкнул Алик, тыча пальцем в грудь самому себе. — Меня! Вези меня в аэропорт! Сейчас же! Бронируй билет. Куда угодно. На край света!

Гриша заморгал, его мозговая шестеренка, привыкшая к простым алгоритмам, заскрипела.

— Шеф… а дело? Пароход с… э… духовными ценностями? Ребята?

— Нах...й дело! Нах...й пароход! Нах...й ребят! — Алик снова заходил по кабинету. — Все завтра сгорит! Все! Я уезжаю. Навсегда. Понял?

— Так точно, — кивнул Гриша, хотя в его глазах читалось полное непонимание. — Щас позвоню, куплю остров. Или виллу. В Италии.

— Да пох...й! — крикнул Алик, хватая со стула свою кожаную куртку. — Вези в аэропорт! Шереметьево! Прямо сейчас!

Он вылетел из кабинета, снося на своем пути стул. Гриша, тяжело дыша, бросился за ним. Они влетели в лифт, выехали на улицу, ввалились в Mercedes. Гриша завел мотор.

— В аэропорт, шеф? — переспросил он, все еще надеясь, что это какая-то новая, очень сложная метафора для «поехать на стрелку».

— В аэропорт! — подтвердил Алик, откинувшись на сиденье и сжав кулаки так, что побелели костяшки.

Машина тронулась. Алик смотрел в окно на мелькающие огни ночной Москвы. Этот город, который он когда-то считал своей вотчиной, теперь казался ему чужой и враждебной планетой. Планетой, на которой правит Она. И он, как последний лузер, бежит с нее, поджав хвост.

«Правильно. Сила. Деньги. Простота. Вот что работает. Все остальное — слабость. А слабых бьют».

Машина выехала на Ленинградский проспект. До аэропорта — рукой подать. Алик уже представлял, как он пройдет через контроль, как сядет в самолет, как взлетит и навсегда оставит позади этот кошмар с юристками, конями и книжками.

И вдруг он рявкнул:

— Сворачивай!

Гриша вздрогнул и инстинктивно вывернул руль, съехав на обочину.

— Шеф? Аэропорт прямо, тут не надо сворачивать…

— Я сказал, СВОРАЧИВАЙ! — заорал Алик. — Налево! На МКАД!

— Куда ехать-то? — растерялся Гриша.

Алик сидел, тяжело дыша. Весь его организм, каждая клетка, требовала действия. Не бегства. Агрессии. Выплеска. Ему нужно было бить, крушить, ломать. Но бить было некого. Крушить — нечего. Ломать… себя было уже поздно.

И тогда в его голове, как спасительный якорь, возник образ. Не ее. Другой. Большой, темный, с умными глазами и строптивым нравом.

— В конюшню, — проскрипел он. — В «Аллюр». Быстро.

Гриша, окончательно сбитый с толку, но привыкший подчиняться, развернул машину и рванул в обратную сторону.

Конюшня в ночи была пустынна и безмолвна. Дежурный конюх, увидев входящего Алика с помрачневшим лицом, лишь кивнул и поспешил ретироваться. Алик прошел по центральному проходу, его шаги гулко отдавались под высокими сводами. Лошади в денниках встревоженно зафыркали, почуяв запах чужой, неукротимой ярости.

Он подошел к деннику Цезаря. Гнедой жеребец стоял, отставив одно заднее копыто, и смотрел на него свысока, будто говоря: «Опять ты? И в каком это разе?»

— Что, красавец? — сипло проговорил Алик, отпирая дверцу. — Скучал? Щас пообщаемся.

Он нашел скребницу, щетки, скребок для копыт. Весь этот арсенал, который она ему показывала с таким терпением. Он схватил скребницу и с силой, достойной зачистки броневика, провел ею по боку лошади.

Цезарь вздрогнул, фыркнул и отступил, прижимая уши.

— Стоять! — рявкнул Алик, дергая его за недоуздок. — Не рыпайся! Я тебя, блин, вычищу до блеска! До зеркального!

Он впился в работу. Это был не уход. Это был акт насилия. Насилия над грязью, над шерстью, над собственным бессилием. Он тер, скоблил, чистил, вымещая на молчаливом животном всю свою злость, обиду, боль и отчаяние. Пот струился с его лица, смешиваясь с пылью и конской шерстью. Спина ныла, руки затекали, но он не останавливался. Каждое движение было проклятием в адрес Елены, в адрес самого себя, в адрес этого несправедливого мира, где нельзя было просто взять то, что хочешь.

— На, получай! — бормотал он, с силой вычищая гриву. — Чистый? Чистый, блин, а? Теперь ты доволен? А? Я тебе всю эту дрянь выскоблю! Всю! Чтобы ни одной соринки не осталось!

Цезарь сначала сопротивлялся, нервно переступал, пытался отойти, но потом, почувствовав, что физической угрозы нет, смирился. Он стоял, тяжело вздыхая, и лишь изредка поводил ушами, слушая бессвязные рулады своего мучителя.

Час. Два. Алик не знал, сколько времени прошло. Ярость постепенно начала выдыхаться, сменяясь физической усталостью. Его движения стали медленнее, не такими резкими. Он уже не скоблил, а проводил щеткой по боку лошади, чувствуя под щетиной упругие, сильные мускулы. Запах пота, кожи и сена перестал казаться ему чужим. Он стал просто фоном. Ритмичное постукивание копыта о пол, тяжелое дыхание животного, тихий скрип балок — все это успокаивало, как монотонная медитация.

Он дошел до копыт. Взяв в руки бабку, он осторожно, как она учила, поднял ногу лошади. Цезарь доверчиво отдал ему свою тяжелую, покрытую прочным рогом ногу. Алик взял крючок и начал вычищать грязь из стрелки. Делал он это уже без злости, сосредоточенно, вкладываясь в каждое движение.

И вдруг, в этой тишине, его осенило. Он убивал. Но не старые привычки. Он убивал свою ярость. Свою гордыню. Свое желание все контролировать и брать силой. Он вымещал ее на этом бессловесном существе, а оно… прощало. Принимало. И своим молчаливым спокойствием помогало ему справиться с демонами.

Он опустил ногу лошади, выпрямился и отступил на шаг. Цезарь был чист. Блестел, как новенький. Его шкура отливала темным бархатом в свете одинокой лампочки.

Алик тяжело дышал, опираясь руками о колени. Он был измотан до предела — и физически, и морально. Но внутри было пусто и… спокойно. Ярость ушла, оставив после себя лишь горькое, кристально чистое понимание.

Он посмотрел на Цезаря. Тот повернул к нему голову и фыркнул, будто говоря: «Ну и придурок.»

— Да, — тихо сказал Алик в ответ. — Я придурок.

Он погладил лошадь по шее — уже не с яростью, а с какой-то странной, нежностью.

— Прости, брат. На тебе не надо было срываться.

Он вышел из денника, защелкнул дверцу и побрел к выходу, чувствуя себя выжатым, как лимон. Он не уехал. Не сбежал. Он просто… почистил лошадь. И в этом был какой-то дикий, идиотский, но все же смысл.

Гриша ждал его у машины, куря в стороне.

— Шеф? В аэропорт? — робко спросил он, увидев его помятое, запыленное, но странно умиротворенное лицо.

— Домой, Гриша, — тихо сказал Алик, садясь в машину. — Просто домой.

Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. Битва была проиграна. Война — еще нет. И самым страшным и самым удивительным было то, что он, черт возьми, еще не знал, хочет ли он эту войну выиграть. Или, может быть, он наконец-то понял, что это не война, а нечто совершенно другое, для чего у него до сих пор не было названия.