Воздух в конюшне клуба «Аллюр» был густым и многослойным. Он состоял из терпкого аромата свежего сена, сладковатой нотки овса, едкого духа навоза и чего-то еще — здорового, животного, настоящего. Запах пота лошадей, кожи и древесины. Для Алика, чьи ноздри привыкли к вони бензина, сигарет и страха, это пахло другой планетой. Планетой, на которой правила она.

Он стоял посреди этого царства, чувствуя себя чужим на роскошном пикнике. Его малиновый пиджак, верный спутник всех провалов, сегодня казался особенно кричащим и неуместным на фоне благородной, сдержанной эстетики конного клуба. Рядом постукивал копытом о каменный пол его новый «аргумент» — гнедой жеребец по кличке Цезарь. Конь был огромен, мускулист, и его темная, блестящая шкура переливалась под светом люминесцентных ламп. Он стоил как небольшая квартира в спальном районе, и Алик был уверен, что эта покупка затмит все предыдущие попытки впечатлить Елену. Цезарь фыркнул, выпуская облачко пара, и посмотрел на Алика умным, немного высокомерным взглядом, будто оценивая стоимость его пиджака и находя ее недостаточной.

— Ну что, красавец, — буркнул Алик, неуверенно похлопывая коня по шее. — Ты тут главный у них, да? Ну щас она придет, обалдеет. Скажет: «Алик, да ты же конный магнат!» И все дела.

Цезарь в ответ тряхнул гривой, и Алик отпрянул, боясь получить по лицу упругим хвостом.

Мысль о коне, некогда отброшенная как идиотская, вернулась в его голову после успеха с кошачьей перепиской. Если паштет и юридический абсурд сработали, то настоящий, живой, дышащий конь должен был сразить ее наповал. Он не просто купил абонемент, как робко предлагал Гриша. Он купил самого дорогого, самого породистого скакуна в клубе. И теперь он был его законным владельцем. По крайней мере, на бумаге, которую ему вручил сияющий от суммы чека администратор.

Дверь в конюшню скрипнула. Алик выпрямился, пытаясь придать своему лицу выражение томной небрежности, будто он проводит здесь каждые выходные.

Вошла Елена. Но не в привычном деловом платье, а в обтягивающих бежевых бриджах, высоких сапогах и простой футболке. Волосы были убраны под незамысловатую сеточку. Без макияжа, в легком слое пыли и пота, она выглядела... проще. Реальнее. И от этого еще неотразимее. В руках она несла седло, и движение ее было уверенным, привычным.

Ее взгляд скользнул по Алику, задержался на малиновом пиджаке, и в уголках ее губ заплясала знакомая искорка насмешки. Но потом ее глаза перешли на Цезаря, и все выражение ее лица изменилось. Легкая улыбка исчезла, сменившись сначала недоумением, затем — мгновенной, профессиональной оценкой и, наконец, — ледяной, все сметающей на своем пути яростью.

— Альберт, — произнесла она ровным, низким голосом, в котором не было ни капли приветствия. — Это что такое?

Алик расплылся в самодовольной улыбке. Вот оно! Она потрясена! Она в шоке от его щедрости и могущества!

— А это, Елена Сергеевна, мой новый друг. Цезарь. Красавец, правда? Я подумал, раз уж вы тут катаетесь, а я... тоже решил приобщиться к спорту. Так сказать, общие интересы найти. Решил прокатиться. А вас заодно и пригласить. Вместе веселее!

Он произнес это с напором, но внутри все сжалось в комок. Ее взгляд был не таким, как он ожидал. В нем не было восторга. Было нечто обратное.

Она медленно, не сводя с него глаз, как змея с кролика, повесила седло на ближайшую перекладину и подошла к Цезарю. Она не смотрела на Алика, ее все внимание было приковано к лошади. Она мягко положила руку на его шею, что-то тихо прошептала, и конь, секунду назад напряженный, расслабился, уперев морду ей в плечо.

— Откуда он у тебя? — спросила она, и в ее голосе прозвучала сталь.

— Купил, — с гордостью ответил Алик. — Сегодня утром. Самого лучшего, как ты и... как я и хотел.

— Самого лучшего, — повторила она без всякой интонации. — И что ты собираешься на нем делать?

— Ну... кататься. С тобой. Я ж говорю.

Елена медленно обвела взглядом конюшню, потом снова посмотрела на Алика. Ее глаза были холоднее зимнего утра.

— Ты купил чистокровного арабского жеребца, — начала она мерно, отчеканивая каждое слово, — с нервной системой, тоньше паутинки. Его готовили для выставок и селекционной работы, а не для прогулок по лесу. Его стоимость примерно сопоставима с твоим бронированным мерседесом. И ты, человек, который, судя по всему, в последний раз видел лошадь в цирке шапито, собираешься на нем «покататься»?

Алик почувствовал, как почва уходит из-под ног. Опять. Снова не то.

— Я... я же не один. С инструктором. Или с тобой. Ты же опытная.

— Опытная, — она кивнула, и в ее кивке была смертельная угроза. — Именно поэтому я сейчас испытываю жгучее желание приложить тебя этим самым опытом по твоей малиновой голове.

Цезарь, почуяв напряжение, беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Послушай, — Елена сделала шаг к Алику, и он инстинктивно отступил. — Ты только что совершил акт вопиющей жестокости. Не преднамеренной, от глупости. Но от этого не менее вопиющий.

— Я же купил его! — попытался защититься Алик. — Он теперь в тепле, сыт! Я для него все сделаю!

— Ты купил вещь! — ее голос сорвался на повышение, и несколько лошадей в денниках встревоженно подняли головы. — Ты купил живое, дышащее, чувствующее существо, не потрудившись узнать о нем ничего! Ты знаешь, чем его кормить? Как за ним ухаживать? Сколько часов в день он должен двигаться? Какие у него прививки? Какие у него слабые места? Что его пугает? Что он любит?

Алик молчал. Его рот был приоткрыт. Он смотрел на нее, на эту разъяренную, прекрасную фурию, и не мог вымолвить ни слова. Он видел не юриста, читающего нотацию. Он видел жрицу, защищающую своего бога.

— Нет, не знаешь, — ответила она за него. — Ты знаешь, как покупать. Это твой единственный язык. Но лошадь — не ночной клуб, ее нельзя «крышевать». Ей нельзя приказать. Ее нельзя купить и поставить в угол, как эти твои дурацкие часы. Ей нужно служить. Ее нужно понимать. Ей нужно отдавать всего себя, каждый день, без выходных. Это не хобби, Альберт. Это ответственность. Это долг. Это любовь.

Она говорила еще час. Возможно, больше. Алик потерял счет времени. Она водила его по конюшне, показывая других лошадей — старых, молодых, с травмами, с характером. Рассказывала о породах, о темпераментах, о правильной амуниции, о том, как чистить копыта, как распознать колики, почему нельзя подходить к лошади сзади и почему сахар — это не лакомство, а яд.

Он слушал. Не перебивая. Не пытаясь парировать шуткой или деньгами. Он просто слушал, открыв рот, впитывая каждое слово. Он видел ее совсем другой — не холодной и насмешливой, а страстной, увлеченной, бесконечно компетентной. Это была ее территория не только физически, но и духовно. И он, со своим чеком и малиновым пиджаком, снова был тут дикарем с дубиной.

И странное дело — ему не было стыдно. Вернее, было, но этот стыд был другого свойства. Он не жёг, а согревал. Он был похож на стыд ученика, который наконец-то осознал, как много он не знает, и у которого появился шанс это исправить.

—...поэтому, — подвела она итог, стоя рядом с Цезарем, который уже дремал, уперевшись головой ей в плечо, — если ты хоть каплю в нем не разбираешься, садиться на него — все равно что давать младенцу управлять твоим мерседесом на скорости двести. Ты его покалечишь. Или он тебя. Или вы друг друга. Понял?

Алик кивнул. Медленно, серьезно.

— Понял.

Она посмотрела на него, и ярость в ее глазах наконец уступила место усталому недоумению.

— И зачем тебе это все? Зачем этот цирк? Этот конь? Ты же в жизни на лошади не сидел.

Он глубоко вздохнул, глядя на Цезаря, а не на нее. Сказать правду? Быть собой?

— Хотел... чтобы было о чем поговорить. Кроме котов и законов. — Он помолчал. — И чтобы ты на меня так не смотрела.

— Как? — удивилась она.

— Как на павиана на помойке. — Он рискнул посмотреть на нее. — Получается, теперь ты на меня смотришь как на павиана в конюшне. Прогресс, да?

На ее лице снова появилось то выражение, которое он видел у себя на кухне — смесь изумления, раздражения и какой-то странной, почти нежной жалости.

— Боже мой, — выдохнула она. — Ты неисправим.

— Надеюсь, что нет, — честно сказал он.

Она покачала головой, погладила Цезаря по шее и повернулась к выходу.

— И что теперь с ним делать? — спросил Алик, кивая на коня.

— Учиться, — бросила она через плечо. — С понедельника. С шести утра. Без опозданий. Начнем с того, как правильно чистить лошадь. И, Альберт...

— Да? — он подскочил.

— Придешь в малиновом пиджаке — закопаю тебя в навозе. Придешь пьяный — тоже. Понял?

— Так точно, — сказал он, и его лицо расплылось в такой идиотской, счастливой улыбке, что Цезарь фыркнул и отошел от него подальше.

Она ушла. Алик остался один в конюшне с самым дорогим и бесполезным приобретением в своей жизни. Он подошел к Цезарю, посмотрел в его умные, темные глаза.

— Ну что, красавец, — тихо сказал он. — Слышал? С понедельника учиться будем. Ты уж меня не подведи. А то она нас обоих в навозе закопает.

Конь тряхнул гривой, будто соглашаясь. Алик осторожно, как ей и показывали, протянул руку и коснулся его шеи. Шкура была теплой, живой, бархатистой. Он стоял так несколько минут, слушая дыхание животного и тихий скрип балок над головой.

Он снова все испортил. Снова поступил как идиот. Купил живую душу, чтобы произвести впечатление. Но впервые его идиотский поступок привел его не к мусорному баку с розами и не к пустому ресторану. Он привел его сюда. К этому запаху, к этому тихому ржанию в денниках, к этому обещанию в шесть утра.

Он не купил себе путь к ее сердцу. Он купил себе билет в ее мир. И билет этот, как выяснилось, нужно было не предъявлять, а отрабатывать. Каждый день. С метлой и скребком в руках.

И самое невероятное было в том, что ему этого захотелось. Сильнее, чем купить очередной ночной клуб или пароход с электроникой.

Он вышел из конюшни на свежий воздух. Вечерело. Он достал телефон.

— Гриша.

— Шеф? Как конь? Все по зубам? — тут же ответил Гриша.

— Не совсем. Слушай сюда. Найди мне... — он запнулся, — книгу. Какую-нибудь. Про лошадей. Как за ними ухаживать. И... э... форму. Такую, чтобы не малиновую. Нормальную. Для верховой езды.

В трубке повисло долгое, ошарашенное молчание.

— Шеф... — наконец выдавил Гриша. — Ты в порядке? Может, доктора?

— Шесть утра, понедельник, конюшня «Аллюр», — отчеканил Алик. — Без опозданий. И без малинового. Понял?

— Так точно, — голос Гриши выражал полнейшую сдачу и принятие новой, безумной реальности.

Алик положил трубку и посмотрел на заходящее солнце. Оно окрашивало крыши конюшен в золотой цвет. В голове у него стучала одна-единственная мысль: «Черт возьми, а как же его чистить-то, этого Цезаря?»

Впервые его главной проблемой была не угроза конкурентов или невыплаченный долг, а необходимость к шести утра понедельника научиться правильно орудовать скребницей. И это было страшнее любой разборки. И... интереснее.