Два дня Алик провел в состоянии кататонического ступора. Он не отвечал на звонки Гриши, не выходил из своей квартиры — роскошных, безвкусных апартаментов с панорамными окнами и золотыми унитазами, которые он теперь ненавидел. Он лежал на огромной кровати и смотрел в потолок, переживая момент своей позорной слабости снова и снова, как заевшую пластинку.
Он — Алик, которого боялись все, от уличных задир до матерых авторитетов, — застыл и позволил женщине, которая ему нравилась, самой отбиваться от какой-то шпаны. Его мужское самолюбие было не просто ранено, оно было растоптано, размазано по асфальту ее сумкой с пряжкой.
Гнев на самого себя был всепоглощающим. Он швырял дорогие вазы в стены, рвал на себе рубашки, но ничто не могло заглушить внутренний вой. Он пытался злиться на нее — за что? За то, что она сильная? За то, что не повела себя как «нормальная» женщина и не забилась в истерике в угол? Это было глупо, и он это понимал.
Книги по психологии, валявшиеся на полу, вызывали у него теперь физическую тошноту. Он пнул одну из них ногой, и она, жалко шлепнувшись, раскрылась на главе «Как справиться с чувством вины». Он фыркнул с презрением. Никакие книжные советы не могли справиться с этим чувством. Оно было огромным, жирным и реальным.
И тогда, сквозь туман ярости и самобичевания, прорвалась простая, примитивная мысль. Не книжная. Его собственная. Если он виноват — он должен извиниться. Не пытаться оправдаться, не дарить подарки, а просто прийти и сказать: «Извини. Я облажался».
Мысль была настолько чужеродной для его вселенной, где все решалось силой или деньгами, что на мгновение его даже осенило. Это был поступок. Честный. Без масок. Без пиджаков-джентльменов и заученных фраз. Просто извинение.
Но просто так прийти с пустыми руками? Нельзя. Это же не «братве», которой можно кинуть пачку денег за сорванную сделку. Нужен был… знак. Белый флаг. Что-то, что показывало бы его капитуляцию и чистоту намерений.
Торт. Сладкое. Женщины любят сладкое. Все книги и все люди в один голос твердили это. И не какой-то там пафосный десерт из ресторана, а что-то простое, классическое. «Захер». Да, он слышал это название. Что-то австрийское, шоколадное.
Он помчался в самый известный кондитерский магазин города и купил самый большой торт «Захер» в витрине. Он был упакован в нарядную коробку с лентой.
Теперь оставалось самое сложное — слова. «Извини» — это было понятно. Но как это обставить? Как показать, что он не просто извиняется за тот конкретный случай, а… кается? Во всем. В своих тупых попытках, в своем бездействии.
И тут его мозг, искавший высокие материи, выудил из глубин памяти обрывок стихотворения. Еще со школы. Пушкин. Что-то очень красивое и печальное про любовь. Он смутно помнил, что там были строчки, идеально подходящие к ситуации: про какое-то безнадежное чувство и желание счастья.
Он сел в машину, поставил торт на пассажирское сидение и стал гуглить на телефоне: «Пушкин стихотворение я вас любил». Он нашел его. «Я вас любил: любовь еще, быть может…». Он прочитал его несколько раз, пытаясь запомнить. Строчки путались, слова казались старомодными и сложными. Но он чувствовал — это то, что нужно. Это произведет впечатление. Покажет его тонкую, ранимую натуру.
Он повторил стихотворение вслух несколько раз, коверкая ударения, и поехал к ее дому.
Стоя у ее двери, он снова почувствовал приступ паники. Рука с тортом дрожала. Он глубоко вздохнул и нажал на кнопку звонка.
Прошла вечность. Наконец дверь открылась. Елена была в домашней одежде — простых спортивных штанах и футболке. Волосы были собраны в небрежный хвост. На лице не было ни косметики, ни привычной насмешливой маски. Она выглядела усталой и… обычной. От этого ему стало еще страшнее.
Увидев его, ее брови лишь чуть приподнялись в немом вопросе.
— Альберт? — произнесла она. — Вы заблудились? Портовый район в другой стороне города.
— Я… к вам, — брякнул он, протягивая вперед коробку с тортом, как щит. — Это… мне. В смысле, вам. В знак… извинения.
Она посмотрела на коробку, потом на его помятое, несчастное лицо.
— Вы извиняетесь за то, что купили самый клишированный торт в мире, или за что-то еще? — поинтересовалась она, не беря коробку.
— За то… на улице. Я… я не помог. Я должен был помочь, а я… — он замолчал, не в силах подобрать слова.
— Застыли как вкопанный и наблюдали за представлением? — помогла она ему. — Да, это было довольно забавно. Если бы не было так грустно.
Она вздохнула и отступила от двери.
— Ладно, заходите. Раз уж дошли до торта «Захер», значит, дело серьезное.
Он зашел в ее квартиру. Она была такой, какой он себе ее и представлял — чистой, минималистской, с книжными полками до потолка, несколькими дорогими, но простыми предметами мебели и полным отсутствием всякого хлама. Пахло кофе и чем-то свежим, как после дождя.
— Ставьте торт на кухню, — сказала она, направляясь к электрическому чайнику. — Будете чай?
— Да… нет… то есть, да, — растерялся Алик, неуклюже размещая коробку на столе.
Он стоял посреди ее кухни, чувствуя себя слоном в посудной лавке, и понимал, что настает его звездный час. Нужно было сказать заученное стихотворение. Сейчас или никогда.
— Елена Сергеевна, — начал он торжественно, выпрямляясь во весь свой рост. — Я хочу не просто извиниться. Я хочу объяснить… свои чувства. Они… они не такие, как все думают. Они… возвышенные.
Она повернулась к нему, скрестив руки на груди, с легким любопытством.
— Возвышенные? Прямо как ваш пиджак?
Он проигнорировал шпильку. Он должен был сделать это красиво. Он закрыл глаза, чтобы лучше вспомнить, и начал декламировать своим низким, хриплым голосом, совершенно не подходящим для поэзии:
— Я вас любил… любовь еще, быть может…
Он запнулся, забыв следующую строчку. В голове была пустота. Паника. Он вспомнил только общий смысл — что-то про «то робостью, то ревностью томим» и что он желает ей быть счастливой с другим.
— Я вас любил… — он снова начал, отчаянно пытаясь скомпоновать обрывки в голове, — а вы… не очень…
Он произнес это с такой трагической пафосностью, с таким надрывом, будто это была кульминация шекспировской трагедии, а не его собственное, скомканное изложение.
Воцарилась тишина. Алик боялся открыть глаза. Он понимал, что сказал полную чушь и все испортил.
И вдруг он услышал звук. Тихий, сдержанный. Он приоткрыл один глаз.
Елена… улыбалась. Не своей язвительной или холодной улыбкой, а самой что ни на есть настоящей, широкой, искренней улыбкой. От нее даже глаза немного сощурились. Она смотрела на него, и в ее взгляде было не презрение, а какое-то странное, почти нежное недоумение.
— Боже мой, — выдохнула она, все еще улыбаясь. — «Я вас любил, а вы не очень»? Это новый перевод Пушкина? Или ваша собственная редакция? Должна сказать, куда более честная, чем оригинал.
Она рассмеялась. Негромко, но именно рассмеялась.
— Вы знаете, Альберт, это, наверное, самое искреннее признание, которое я когда-либо слышала. Без прикрас, без ложной романтики. Прямо в лоб. «Я вас любил, а вы не очень». Это гениально. Это надо высекать на граните.
Он стоял, красный как рак, не зная, радоваться ему тому, что она наконец-то улыбнулась ему по-настоящему, или провалиться сквозь землю от стыда.
— Я перепутал, — пробормотал он. — Там не так.
— Да нет, так гораздо лучше, — она подошла к столу и открыла коробку с тортом. — Ну что ж, раз уж вы так страдаете от моей «неоченьности», придется заесть это горе австрийским шоколадом. Садитесь, будьте как дома. Только, ради бога, больше без поэзии. А то я сейчас тоже что-нибудь сочиню в том же духе. Например, «Я вас любила, как несварение желудка — долго и мучительно».
Она сказала это беззлобно, даже по-доброму. Она разрезала торт, налила чай в две простые глиняные кружки и села напротив него.
Алик сидел, ошеломленный. Его чудовищный, позорный провал обернулся… чем-то иным. Не победой, нет. Но каким-то шагом вперед. Сквозь его толстую шкуру наконец-то пробилось что-то настоящее. И она это увидела. И оценила.
Он взял вилку и молча принялся за торт. Он был чертовски вкусным. И этот момент — нелепый, неловкий, смешной — был самым настоящим за все время их странного знакомства. И он понял, пусть и на мгновение, что быть собой, даже таким дураком, — это единственная стратегия, которая с ней работала.