— Надо, Медвежатина, надо, — убеждает Хрусталев. — Сейчас жизнь сложная пошла, никому нельзя верить. Прилететь может откуда не ждали… — вот уж кому-кому, а мне об этом точно рассказывать не надо! На собственной шкуре сию печальную истину в полной мере прочувствовала. — Поэтому либо ты сейчас очень искренне и очень правдоподобно каешься, — продолжает тем временем хозяин особняка, почти вплотную приблизившись ко мне. Теперь он нависает могучей зловещей скалой, пугая темными глубокими глазами, щетиной и какой-то общей усталостью, отпечатанной на довольно интересном лице. — Либо я отдаю тебя своим парням. И эти, — кивает на маленьких близнецов, — покажутся тебе еще цветочками, поверь. Вечер у меня, как понимаешь, не задался, так что… — Демид многозначительно замолкает, давая мне время на подумать.

Но язык мой в стрессовой ситуации молотит без фильтра. Так что…

— А у вас и старшенькие еще есть? — округляю глаза в удивлении. Нет, Хрусталев, конечно, старше меня, на вид ему где-то между тридцатью пятью и сорока. Однако представить, что у него имеются еще и взрослые отпрыски, как-то не получается. Хотя… если он, например, заделал первых детей в семнадцать… — А-а-а-а, вы рано начали… — озвучиваю выводы.

Что-то мелькает в глазах Демида, не могу разобрать. То ли гнев, то ли недоумение. Во всяком случае, в лице он не меняется. Каким был мрачным, таким и остается.

— Тут главное, чтобы ты рано не закончила, — прищуривается.

— Да я уже все, — хлопаю глазами, имея в виду уборку огромного особняка. И тут понимаю: — Ой, вы не об этом, да?

Хрусталев длинно и с шипением выпускает воздух. Словно пар стравливает, чтобы избавиться от лишнего давления.

— А вот это уже нехолоший плижнак, — со знанием дела говорит один из близнецов.

— М-да, папа в бешенштве, — поддерживает его брат.

— А бабушка еще говолит, што это мы его когда-нибудь доведем…

— Плинешти лемень, пап? — ребенок с воодушевлением заглядывает отцу в глаза.

Демид прикрывает веки и хватает себя за переносицу. Снова шумно выдыхает.

— Так, еще раз! — чеканит грозно, что у меня аж подбирается все внутри. — Ты кто такая, как попала в мой дом и с какой целью? Отвечать четко, ясно, по делу. Если мне хоть что-то не понравится, разговаривать будешь уже с другими людьми. Понятно?

— Да! — киваю с готовностью и с преданностью дворовой собаки смотрю на своего возможного палача.

Повисает пауза.

— Ну? — спустя секунд пятнадцать нарушает ее Хрусталев. — Или мне за клещами идти, чтобы слова из тебя тянуть?

Мамочки! У него тут и пыточный инструмент, что ли, имеется? Наверняка и специальная комната, отделанная кафелем — чтобы легче отмывать было… Куда я попала-то, а? Ну, теть Тоня, ну, удружила!

— Вы ненормальный! — на эмоциях взвизгиваю я и резвой козочкой прыгаю вбок. Последний оставшийся тапок слетает с ноги, но я уже мчусь в сторону выхода. — Какой пример детям показываете? — на более длинную фразу не хватает дыхалки, ибо бегу я изо всех сил, спасая собственную жизнь.

Я уже начинаю верить, что вот-вот улизну, но тут что-то мощное сбивает с ног и швыряет на огромный мягкий диван. Наваливается сверху. Меня тычут лицом в обивку, заламывают руки за спину. От зашкаливающего адреналина ничего не соображаю.

— Ула! Куча-мала! — визжат детские голоса, и через мгновение я чувствую два толчка и то, как вес, прижимающий меня к мягкому поролону, увеличивается.

Кислород в легких постепенно заканчивается, дышать нечем, перед глазами разноцветные мушки летают.

— Х-х-х-х… — хриплю беспомощно, пытаясь привлечь внимание к собственному бедственному положению. Убьют ведь, и до пыточной комнаты не дотяну.

— Чего? — безжалостно встряхивает меня Хрусталев.

От этого давление на затылок немного уменьшается, и у меня получается повернуть голову набок.

— З-задыхаюсь, — сообщаю из последних сил. И я не шучу. Эти ребята действительно зажали меня словно в тиски. Аж дурно сделалось. — Клаустрофобия, — добавляю, а вот на слово «наверно» меня уже не хватает.

К счастью, Демид оказывается понятливым маньяком. А может ему просто больше нравится, когда жертвы пребывают в пригодном к мучениям состоянии. Он с легкостью стаскивает со своей спины хохочущих от веселья мальчишек, отправляет их в гараж искать веревки. Ну вот, а я говорила, что у него все для пыток имеется!

Хрусталев тем временем немного приподнимается и переворачивает меня. Теперь мы оказываемся лицом к лицу. Его темные глаза словно притягивают меня. Не могу оторваться, хоть и понимаю, что тону в них с каждой секундой все глубже. А еще чувствую парфюм мужчины — дым, ром, ваниль и корица. Обволакивающий, мрачный, тягучий аромат. Темный, не побоюсь этого слова.

У меня мурашки по коже. Этот близкий контакт совсем не похож на то, что я испытывала с Васькой. Слишком терпко, слишком ярко, слишком глубоко. Хотя никакого интимного подтекста между нами нет и в помине.

«Дяденька, вы точно маньяк?» — так и подзуживает внутри что-то ляпнуть. К счастью, я сейчас не в состоянии особо говорить.

— Все-таки придется по-плохому, — констатирует Демид, касаясь моего лица теплым дыханием. — Я же давал тебе шанс, Медвежаткина, — с деланным сочувствием.