— Марья! Нам нужно поговорить. Быстро. Жду тебя в своей комнате!

Бабуля у меня тот еще командир!

Такое ощущение, что это её дом — таким тоном она говорит про свою комнату.

— Бабушка, я…

— Никаких «я»!

Да, да, нас с Иваном застукали наши любимые — не в кавычках, а в реальности — родственники. Моя бабушка, и его дедушка.

И я так понимаю, последнюю мою фразу, сказанную с такой страстью и жаром они прекрасно слышали.

Не люблю. Играю роль. Плевать на любовницу. Три гвоздя в крышечку моего гробика. Это ж надо было так облажаться?

Даже не представляю, что сейчас будет.

— Надежда Мефодьевна, мы… — открывает рот Дюжев и тут же закрывает, потому что свой снова открывает бабушка.

— А с вами, молодой человек, у меня будет отдельный, очень серьёзный разговор. Марья, за мной.

Да уж… Потопала я по ходу, на Голгофу.

В последний момент Серкан меня тормозит, хватая за запястье.

— Марусь, ничего не бойся, я с тобой, я всё ей объясню!

Да, чего уж. Объяснит! Тут хоть обобъясняйся. Ежу понятно и болгару ясно. И на этом спасибо, конечно, но… тут я должна сама-сама.

А как оправдываться — не представляю.

Накосячила. Да.

Но… разве я могла иначе?

На кону стояло многое. Прежде всего — судьба нашей малышки, моей Дашки. Ну и… не могла я не помочь своему работодателю.

И Даньке тоже! На самом деле и к нему, к нашему чудо-парню это имеет отношение.

Потому что… такую мачеху как Мелания я бы никому не пожелала! Она вообще… Она же за всё время после своего возвращения ни разу к нему не подошла! Ни разу! Не поздоровалась, не поиграла. Не погуляла!

Ну, какая из неё мать? Она на детей вообще смотрит так, словно они зверушки в зоопарке.

Кстати! Между прочим, Иван и сам мог это заметить. И сделать причиной отказа от свадьбы. А то ему, видите ли, не хотелось отца расстраивать!

А сына? Сына любимого он расстроить мог?

Вообще, чем больше думаю об этом — тем больше закипаю!

И к разговору с бабулей я более чем готова.

И как только мы заходим в её спальню и закрываем дверь я открываю рот.

— Бабушка…

— Подожди. — она говорит на удивление тихо, и таким тоном! Всматриваюсь в её лицо и вижу, что она…

Плачет?

Моя бабуля?

Моя непробиваемая «госпожа профессор»? — Это её так президент, между прочим, называл! Сам! Лично!

Моя Надежда, железная, Мефодьевна?

— Ба, ты что?

— Марусь… он… он сказал, что он мне не изменял, представляешь?

— Что?

Всхлипывает, садится на край кровати и вдруг ревёт! Как девчонка! Руками лицо закрывает.

Мамочки… мама… Божечки…

Я теряюсь. Я просто не знаю, что делать! Я такая беспомощная! И у меня тоже начинает щипать в носу. Так… так жалко её!

Сажусь рядом, обнимаю, и слушаю сбивчивые объяснения.

Оказывается, пока мы с Иваном были тут, бабуля с Дмитрием Олеговичем успели обсудить драму прошлого.

Он считал, что она нашла ему замену. Там друзья подлили маслица в огонь. Рассказали ему что было и чего не было.

— Ничего не было, понимаешь? Брат двоюродный из Владивостока приехал. Алёшка. Ну и я его тут водила по Москве. Показывала, рассказывала. Мы с ним в детстве часто виделись, с братом, они тогда жили на юге, в Одессе, их семья, и мы каждое лето туда ездили. Потом папу Алексея перевели по работе на Дальний Восток.

В общем, прогулки с братом Алёшей оказались для бабули фатальными. Но это еще было не самым страшным.

Дмитрий тогда служил в армии, и одна, видимо влюбленная в него деваха решила устроить небольшой злой розыгрыш.

— Пришло мне письмо. Там даже фотография их была совместная. В то время было модно ходить в фотоателье, фотографироваться. Вот из этого ателье и было фото. И послание. Мол, ваш Дима теперь мой. У нас любовь. Я жду ребёнка, и мы поженимся.

— И ты поверила?

— Он ведь писать перестал! Поверила, да. И он поверил. Как два дурака.

— А сейчас что?

— Что сейчас? — бабушка смотрит на меня, а я понимаю, что никогда её такой не видела. Ну, только когда мы Марианну хоронили. Даже когда мама и папа погибли она не плакала, держалась, боялась нас напугать еще больше…

Всхлипываем вместе с ней. Тушь потекла…

— Что сейчас, Марусенька? Мне семьдесят пять… Ему… ему столько же. Всё, понимаешь? Уже всё…

— Ничего не всё! Ба! Ну? Надежда Мефодьевна! Вы чего расклеились? А ну-ка! Собраться! Вы у меня еще ого-го, бабуля! Не бабуля, а конфетка! Стильная, ухоженная, умная!

— Ага… Главное, что умная! Вот так вот счастье своё упустила… умная…

— Ба… ну… тогда бы не было мамы, меня… Марьяшки, Пышки нашей, понимаешь?

Опять всхлипывает.

— Платочек дать?

Кивает, плечи дрожат.

Мне её очень жалко. Очень!

И ведь я знаю, что она деда очень любила! На самом деле любила!

И, конечно, не хотела бы, чтобы в её жизни его не было. Но…

Вот эти слезы по утерянной первой любви. Горькие. Обидные.

— Разговаривать надо, Марусь, понимаешь? Всегда надо разговаривать. Как у вас сейчас модно говорить — «через рот», понимаешь?

Моя очередь кивать.

Я понимаю, очень хорошо понимаю, что надо разговаривать.

Но как я скажу Серкану, то есть Ивану, что я в него влюблена? Ему же это не нужно, от слова совсем. Он это всем своим видом показывает.

Я для него просто маленькая девчонка, няня, которая оказалась в нужное время в нужном месте. Или в ненужное в ненужном. Благодаря бабушке, кстати!

Согласилась на его дикую авантюру. Не просто так! За услугу.

Вот и всё.

А поцелуи… это же просто ширма, да? Это всё фиктивно, не по-настоящему.

И то, что он хорошо целуется, это не потому, что ему очень нравится, а потому что… мастерство не пропьешь.

Целоваться он умеет. Не будет же он ради меня делать плохо то, что умеет? Это просто глупо.

Поэтому, в нашем случае все разговоры — лишнее.

Наверное.

Ну, по крайней мере первая я ему точно не собираюсь признаваться.

Почему-то от этой мысли хочется реветь. Наверное потому, что понимаю — он-то точно не признается! Ему не в чем. Он…

Он ничего ко мне не испытывает. Я просто няня его сына. И всё.

Обнимаю бабушку, прижимаюсь к ней. Она для меня словно спасательный круг, островок надежды. Надежды Мефодьевны, сильной, подчас жёсткой, бескомпромиссной, но живой и любящей.

— Ну, ладно, ладно… хватит. Развели сырость. Поплакали и «будя». Теперь ты мне давай, признавайся, королевишна. Что это у вас там за фиктивный роман такой, а?

Ну вот. Теперь точно «приплыли».