— Куда-то спешишь, Мальвина?

— Я… я… — я теряю дар речи, потому что впервые, наверное, оказываюсь просто в плену нежданно накатившего, незнакомого мне ощущения.

Это… возбуждение что ли?

Мне жарко, очень. И… как-то резко щекотно внизу живота. И тянет. И голова кружится. И хочется прижаться к этой твердой груди и вдохнуть терпкий мужской аромат.

Стоп! Мальвина! То есть Маруся. С ума сошла?

Резко отпрыгиваю в сторону, ударяясь спиной о дверь, которую только что закрыла.

— Извините.

— Это ты меня извини, я тебя напугал?

Дюжев — а это он, собственной персоной — делает шаг ко мне. Я как идиотка выставляю вперед руки в жесте — не подходи.

— Не бойся, не трону. Ты чего скачешь тут? Водички попить захотела?

— Нет, я… там… там кто-то в шкафу.

— В смысле кто-то?

— Кто-то скребёт.

— Что делает? — мой начальник усмехается, а я краснею, не в тему вспомнив анекдот про мышь, которая скребёт, и вопрос, кто такой «скр»…

— Ну… шуршит там что-то, звуки издаёт. Я… я испугалась.

Ага, испугалась и выскочила, оставив двоих детей с опасностью! Чёрт… не хорошо! Но я ведь не только Даню, я и Дашку там оставила? И вообще, я не оставила, я за помощью пошла! За шваброй. Кстати…

— У вас швабра есть?

— Что? — Серкан поднимает обе брови, и, кажется, еле сдерживает смех.

— Швабра. Я думала… открыть и проверить, что там…

— Пойдем, посмотрим, кто у тебя там… скребёт.

— А вы не боитесь? — задаю вопрос и тут же снова густо краснею, что за дурочка!

— Честно? Боюсь, конечно. Мало ли, кто там может быть у мачехи в шкафу. Ты не забыла, это же её дом.

Точно. Забыла. Значит, у мачехи в шкафу могут быть скелеты? Интересненько.

— Пойдем, не бойся, кажется, я знаю, что там.

Дюжев спокойно заходит в комнату, где из шкафа по прежнему доносится противный скрежет. Кажется, еще сильнее стал.

Может, правда мыши? Или… крысы?

Представляю армию длиннохвостых мерзавцев, которые атакуют несчастного принца Щелкунчика, и непроизвольно хватаю Серкана-Ивана за руку.

— Стойте.

— Ты чего, Марусь?

— А если там… а он вас… укусит?

— Я сам кого хочешь укушу! — говорит и уверенно клацает зубами. — Не боИсь, трусишка, я с тобой. Я тебя защитЮ, или защищу? Как правильно?

Пока я придумываю развернутый ответ как настоящий будущий филолог Дюжев направляется к шкафу, в котором спряталось скребущее создание, и уже готовится его открыть, как я хватаю его за руку.

— Да что ж такое, Мария?

— А вдруг оно летает? Или прыгает? А тут дети!

— Да уймись ты, оно не летает и не прыгает, смотри!

Дверь открывается и вопреки прогнозам большого босса на меня именно что выпрыгивает нечто темное, сверкающее, скрежещущее, и мне не остается ничего другого как огласить спальню жутким, громким воплем.

— А-а-а! Ма-ма!

А в довершение всего этого лютого кринжа я бросаюсь на Дюжева, обнимаю его руками и ногами, продолжая визжать, не думая о том, что перебужу детей и весь дом вместе с ними.

— Мальвина, ты что, с ума сошла? — глаза Серкана так близко, темные-темные, как шлем Дарта Вейдера, но не страшные, и не злые. Добрые и красивые. И губы у него очень красивые. И почему-то очень хочется узнать, они мягкие или твердые? А как он целуется?

Кажется, я скоро об этом узнаю, потому что губы приближаются.

Ближе.

Еще ближе…