Я жду.

Маленькая съемная квартира в Минске, аккуратная, с современным ремонтом. Со всем, что может только понадобится, окно с видом на серый двор.

Артем улетел на свою охоту и договариваться о моем «официальном» возвращении в Москву.

Без лишних вопросов, без внимания прессы. Которое вполне может быть, учитывая кто мой муж.

Телефон вибрирует в руке.

Незнакомый номер.

«Лада. Приди. Немедленно»

Три слова. Ни подписи, ни угроз. Но я сразу узнаю этот стиль — лаконичный, как удар ножом. Юра.

Я сжимаю телефон так, что стекло трещит под пальцами.

Нет. Ни за что.

Но через минуту приходит второе сообщение:

«Или я найду тебя сам.»

И фотография. Моя. Снятая сегодня утром, когда я выходила из квартиры.

Ледяная волна страха подкатывает к горлу. Он здесь. Даже в изоляторе, даже под конвоем — у него есть глаза и руки на воле.

-

Изолятор временного содержания, Минск.

Холодный коридор, запах хлорки и сырости. Конвойный ведет меня, его шаги гулко отдаются в пустых стенах. Я в простом черном платье — без украшений, без яркой помады. Но все равно чувствую себя раздетой.

Дверь открывается.

Юра сидит за столом, закованный в наручники. Его русые волосы теперь длиннее, лицо бледное, но глаза... Боже, эти глаза. Все те же — холодные, как лезвие.

— Ну наконец-то. — Он улыбается, но улыбка не доходит до глаз. — Я уж думал, моя жена совсем забыла, что должна прибегать по первому же моему свисту. Помнишь же, даже в Библии написано — жена должна служить мужу ибо он господин её.

Я сажусь напротив, держа спину прямо.

— Да уж, тебе с твоей “безгрешностью” осталось только на Библию ссылаться. Тебя как теперь называть — батюшка Юрий? Или отец Мороз?

— Можно обойтись просто — господин, — хмыкает Юра.

Я поджимаю губы. Меня все это достает.

— Ладно. Хватит. Я здесь только потому, что не хочу лишних проблем.

— Какая жалость, — он наклоняется ближе, наручники звякают. — А я вот думал, ты соскучилась. Ведь этот фсбшник — он тебя не знает, как я. Не умеет обращаться с тобой... правильно.

Его голос — низкий, с придыханием — скользит по коже, как грязные пальцы.

— Чего ты хочешь, Юра? — Я не даю ему играть.

Он усмехается.

— Передать кое-что. Бумаги. Ты встретишься с одним человеком, заберешь конверт, отнесешь другому и…

Я даже не моргаю:

— Нет.

Юра сдвигает брови к переносице:

— Ты даже не спросила, что в них.

Я упираюсь взглядом в Юру.

— Мне плевать.

На его лице появляется трещина с прорывающей яростью.

— Ты обязана* это сделать, Лада.

Я с легкой улыбкой качаю головой:

— Нет, дорогой. Даже не надейся.

Он резко бьет кулаком по столу. Конвойный за дверью напрягается, но не входит.

— Ты моя жена! — Его голос теперь шипит, как змея. — Ты будешь делать то, что я скажу! Или ты забыла, как я могу сделать тебе больно?

Я не отвожу взгляда.

— Попробуй. Но сначала оглянись и приди в себя. Ты в клетке, Юра. Всё.

Он замирает. Потом медленно откидывается на стуле, и вдруг... смеется.

— Ох, Лада... — Он качает головой. — Ты думаешь, этот твой «Жнец» защитит тебя? Он всего лишь служебная псина на цепи государства. А на псов легко надевается намордник. А самых опасных — усыпляют.

Я чувствую, как во мне закипает ярость.

— Хватит, Юра. Просто… хватит. Я подаю на развод. — Говорю четко, без дрожи. — И твое согласие не нужно будет. Ты в тюрьме. И уверена — выйдешь очень не скоро. Артем позаботится.

Его смех обрывается.

— Что? Лада, ты последние мозги потеряла?

— Развод, Юра. Ты больше не мой муж. И никогда не был “хозяином”.

Его лицо искажается. Он вдруг рвется вперед, наручники впиваются в запястья, но он не чувствует боли.

— Ты никуда не уйдешь! — Он бьется, как зверь в капкане. — Ты моя! Я найду тебя, где бы ты ни была! И этого ублюдка тоже! Застрелю на твоих глазах, чтобы ты видела насколько этот твой Жнец жалкий!

Я встаю. Медленно. Спокойно. И в этот момент понимаю — мне больше не страшно.

— Кстати... — Я кладу руку на живот. — Ты же помнишь, что я беременна…

Он хмурится:

— Естественно.

— Так вот, — я мягко, но холодно улыбаюсь, осознавая, что сознательно добиваю его. — Я врала тебе. Этот ребенок Артёма.

Тишина.

Лицо Юры сначала белеет, потом становится серым, как пепел. Губы дрожат.

— Ты... лжешь...

Я продолжаю улыбаться. Холодно.

— Я пришлю тебе в тюрьму тест на отцовство.

Юра будто вдруг начинает задыхаться. Его пальцы скрючиваются, ногти впиваются в стол.

— Я... убью его. — Он говорит это так тихо, что я едва слышу. — Я убью вас обоих! Тварь! Сука неблагодарная!

Я делаю шаг назад, к двери.

— Что, дорогой? — Голос звучит почти игриво. — Оказывается, невозможно контролировать всё в этом мире, да и не все пляшут под твои хотелки? Обидно, да¿

Его крик — нечеловеческий, хриплый — преследует меня по коридору.

— Я ТЕБЯ УБЬЮ! ТЫ СЛЫШИШЬ?! ТЕБЯ И ЭТОГО УРОДА!

Дверь захлопывается.

Я выхожу на улицу. Дождь. Свежий воздух.

И тишина.

Я не знаю, правда ли это — про ребенка. Но сейчас мне плевать.

Потому что впервые за долгие годы...

Я свободна.