Артём

Запах ржавчины, сырого бетона и дождя въелся в стены ангара, пропитал их до самого основания. Влажный воздух давит на грудь, капли воды стекают с металлических балок, собираются в грязные лужи у ног. Сквозь мутное окно пробивается бледный свет прожектора — он вырывает из темноты фигуру Юры, скованного пластиковыми стяжками. Он сидит на старом, облупленном стуле, но его поза — вызов самому миру: спина прямая, подбородок приподнят, глаза сверкают злобой. На щеках небритая щетина, губы — в тонкую линию.

Когда я захожу, Юра встречает меня хищным оскалом. В его голосе — напряжение натянутой струны, готовой лопнуть в любой момент.

— Ну что, “спаситель”? Нашёл свою бродячую кошку? — язвит он, будто всё происходящее здесь для него просто нелепый театр.

Я не выдерживаю — кулак с грохотом опускается на металлический стол. Звук разносится по ангару, словно выстрел, отдаётся звоном в ушах. Юра чуть вздрагивает, но тут же выпрямляется, будто бросая мне вызов.

— Где Лада?! — голос мой срывается, я чувствую, как в груди поднимается волна злости и отчаяния.

Юра вдруг хрипло смеётся, его смех похож на лай раненого зверя. В нём — бешенство, бессилие, злорадство.

— Ты идиот? Я же сказал — она сбежала! — с трудом выговаривает он сквозь смех. — Спустилась по трапу под дождём, пока я орал на этих идиотов-пограничников! — Он дёргает наручниками, жилы на шее натянуты, как канаты. — Эта сука... я ей всё дал! А она...

Я чувствую, как меня трясёт от гнева:

— Ты избивал её? — наклоняюсь, впиваюсь в его лицо взглядом, будто могу прожечь его насквозь.

Юра зло усмехается, в уголках губ скопилась пена.

— Наверное, стоило бы, учитывая, что эта стерва вытворяла, — рычит он, не сводя с меня глаз. — Но она носит моего ребёнка!

Мир вокруг рассыпается. Воздух с шипением вылетает из лёгких, будто меня ударили ножом под рёбра. В голове только одна мысль: "Ребёнок? Лада беременна от этого урода?"

— Врёшь... — выдыхаю я, но голос предательски дрожит.

Юра склоняет голову набок, его глаза вспыхивают мстительным триумфом.

— Что, неприятно, да? — скалится он. — Больше нормально потрахаться с ней не получится! Но — да, она носит моего ребёнка. Моя кровь. Моя фамилия. Моё будущее. И я найду её первым, Жнец. Особенно, когда придут новые рижские игрушки. А тебя, наконец, добью. Раз уж Влад плохо постарался, — он прищуривается, с интересом разглядывая меня с головы до ног. — Кстати, выглядишь ты хреново. Приятно смотреть.

Я отступаю на шаг, каблук скользит по масляному пятну. В ушах стоит гул, будто меня оглушили. Лада... беременна. От него? Это невозможно. Это не должно было случиться. В груди всё сжимается, хочется заорать, разнести тут всё к чёртовой матери.

Юра плюёт мне под ноги, его голос становится ледяным:

— Если не оставишь её в покое и не выпустишь меня, то её найдут и выпустят кишки. Ты и представить не можешь, какая за ней охота теперь. А виноват ты. Ты знатно её подставил. Твоя “любовь” её погубит.

Я сжимаю кулаки, с трудом сдерживаю себя, чтобы не врезать ему прямо сейчас. Дверь с грохотом распахивается — в проёме появляется белорусский офицер в промокшей униформе.

— Время вышло, — коротко бросает он.

Я бросаюсь к Юре, хватаю за воротник и шепчу ему на ухо, так тихо, что слышим только мы:

— Ты сгниёшь здесь. И с ребёнком своим будешь видеться разве что на редких свиданиях, утырок.

Он лишь ухмыляется, широко, с каким-то безумием в глазах:

— У тебя на меня так и нет ничего, ищейка мусорская. Так что помечтай пока, — голос его вязнет в воздухе.

Я ухмыляюсь в ответ, бросаю через плечо:

— Ты уверен?

И выхожу из допросной, захлопывая за собой тяжёлую дверь.

* * *

“Волга” мчит по ночному Минску, фары выхватывают из темноты мокрый асфальт, дорожные знаки, силуэты редких прохожих. Капли дождя барабанят по крыше, по стеклу бегут потоки воды, размывая отражения фонарей. Я стискиваю пальцами потрёпанное сиденье, ногти впиваются в обивку. В голове — хаос, мысли скачут, не давая вздохнуть:

"Беременна. Его ребёнок. Беглая. Одна. Где она могла скрыться? Почему даже местные спецы не могут понять, куда она делась? Не могла же она просто раствориться, исчезнуть у всех на глазах! Это же бред..."

В отчаянии я хватаю телефон, снова набираю Меркурия. Он всегда берёт дорого, за каждую услугу, но сейчас мне плевать — лишь бы найти Ладу. Сердце бешено колотится, когда он наконец отвечает:

— Снова, здорово. Ладу перевели в СИЗО № 3, — говорит спокойно, будто речь идёт о какой-то формальности. — Проблема в том, что там уже все поняли, чья она. Мороз успел в Беларуси отметиться, все местные решили, что она в теме, раз с ним летела…

— Твою мать… — только и выдыхаю я.

— Жива, пока что, — продолжает Меркурий, голос его становится тише. — Но допрашивали жёстко… Артём, там ещё кое-что по инфе про неё.

— Говори! — перебиваю я, не в силах сдержать дрожь.

— Врач СИЗО подтвердил: беременна. Двенадцать недель.

Мир сужается до точки, всё вокруг исчезает, остаётся только этот голос в трубке и одна единственная мысль:

“Правда. Беременна. От него.”

Я зажимаю переносицу, пытаюсь взять себя в руки. Говорю, с трудом сдерживая голос:

— Вывози её. Любой ценой.

— Уже готовим операцию. Но, — Меркурий замолкает, — ребёнок Юры — это проблема?

Я смотрю в залитое дождём окно. Где-то там, за этой стеной воды, в чужой стране — женщина, которую люблю, женщина с ребёнком ненавистного Юры, с этой чужой кровью в утробе. Сердце разрывается, но решение приходит мгновенно.

— Спасать будем обоих, — выдавливаю я. — Потом подумаем.

Меркурий хмыкает, отключается. Я сжимаю телефон, вглядываюсь в ночной город — и впервые за долгое время не знаю, что будет дальше.