Рассвет в день отъезда не наступил. Вернее, наступил, но его не было видно. Над замком висел плотный, тяжёлый туман. Он не просто ограничивал видимость — он поглощал звуки, искажал пространство, заставляя голоса звучать приглушённо, а шаги — бесцельно. Это был не природный туман. В нём чувствовалась тягучая, древняя магия, предвестник тех бурь, что ждали их в горах. Внутренний двор кипел приглушённой, лихорадочной деятельностью. Слуги, закутанные в шерсть и меха, как тени сновали между конюшнями и повозками. Факелы, зажжённые вопреки утру, боролись с туманом, создавая вокруг себя зыбкие оранжевые сферы. Воздух гудел от ржания нетерпеливых лошадей, скрипа колёс и приглушённых команд Марселя. Старый воин, похожий на каменного идола в своём походном доспехе, отдавал распоряжения.

Аделаида стояла на крыльце, кутаясь в толстый плащ из волчьего меха, поверх которого была накинута серая походная накидка с капюшоном. Под ней — практичные кожаные штаны, сапоги на меху и тёплая стёганая куртка. На поясе висели «Сердце и Разум». Их вес был непривычным, но обнадёживающим. Она наблюдала, как Итан отдаёт последний приказ. Он был воплощением холодной концентрации.

— Последний шанс остаться, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она.

— Мой шанс остаться закончился в ту ночь, когда я поняла что чувствую к тебе, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Я иду.

— Тогда запомни: с этого момента ты делаешь то, что я говорю, без вопросов и споров. Не отходи от меня дальше, чем на три шага. И не трогай ничего в горах, что покажется тебе странным. Камень, лёд, растение — ничего. Там всё может быть оружием или ловушкой.

Он повернулся к отряду, поднял руку. Марсель, сидевший в седле у ворот, жёстко кивнул.

— Выдвигаемся! Цепляйся за хвост впереди идущего! Кто отобьётся — останется здесь навсегда!

Отряд был невелик, но подобран с тщательностью. Десяток безмолвных стражников в серых плащах — не люди Марселя, а какие-то другие, с пустыми глазами и бесшумными движениями. Несколько лошадей с припасами. И они с Итаном в центре этого каравана.

Они двинулись. Ворота замка с грохотом захлопнулись за ними, и этот звук в тумане прозвучал необычайно громко и окончательно. Точка невозврата.

Первые часы пути были монотонным кошмаром. Туман не рассеивался. Они двигались по едва заметной тропе, петлявшей среди заснеженных холмов и мрачных, голых рощ. Тишину нарушал только хруст снега под копытами, звяканье упряжи и собственное тяжёлое дыхание. Холод пробирался сквозь любую одежду, обжигал лицо, щипал лёгкие. Итан не оглядывался, но она чувствовала его внимание. Он был как натянутая струна, каждый его мускул, каждый поворот головы был осознанным, сканирующим пространство вокруг.

К полудню туман слегка поредел, сменившись низкой, свинцовой облачностью. Открылся вид на север — на бескрайнее море заснеженных холмов, упирающееся в далёкую, зловещую стену. Горы Игрим. Даже отсюда, за много миль, они выглядели иначе. Не цепью вершин, а одним сплошным, зубчатым, невероятно острым хребтом чёрного камня, увенчанным шапками вечного льда, который даже в этот бессолнечный день отливал болезненным синим сиянием. От них веяло таким немым, безвозвратным холодом, что у Аделаиды похолодело внутри.

К вечеру они достигли предгорий и разбили первый лагерь в полуразрушенном каменном заслоне, который, по словам Марселя, использовали ещё охотники его деда. Пока стража расставляла посты и разводила скудные, дымные костры, Итан взял её с собой на небольшой утёс над лагерем. Вид отсюда был одновременно величественным и душераздирающим. Внизу, в синих сумерках, тонул мир холмов и лесов, из которого они пришли. А впереди, нависая над ними, вздымалась первая серьёзная гряда Игрима. Казалось, можно протянуть руку и коснуться чёрного, обледеневшего склона.

— Завтра мы вступим в Долину Эха, — тихо сказал Итан, указывая на узкий, тёмный разлом между двумя пиками. — Воздух там другой. Он не просто холодный. Он старый. Он помнит времена, когда льды покрывали весь континент. Твоё дыхание будет замерзать на губах снаружи и обжигать лёгкие изнутри. — Он повернулся к ней. — И там начнётся по-настоящему. Будут видения. Шёпоты. Твоё сознание будет пытаться тебя обмануть, показать то, чего ты больше всего боишься или чего больше всего желаешь.

Он подошёл вплотную. В его глазах отражалось зловещее сияние ледников.

— Что бы ты ни увидела, ни услышала — это ложь. Холодная, бездушная ложь той силы, что спит в этих горах. Держись за реальность. За боль от холода. За звук моего голоса. За этот. — Он внезапно взял её руку и с силой прижал её ладонь к своей груди, поверх одежды. Под тканью она чувствовала твёрдые пластины доспеха и под ними — ровный, сильный стук его сердца. — Это настоящее. Всё остальное — морок. Поняла?

Она кивнула, не в силах говорить.

— Хорошо, — он отпустил её руку, но не отошёл. — Теперь о другом. Мы не сможем разводить нормальный огонь. Магия этих мест гасит тепло. Будет одна греющая чаша на отряд, и спать придётся, не снимая всей одежды, вповалку, чтобы сохранить хоть какое-то тепло. Ты к этому готова?

Мысль о том, чтобы лечь спать рядом с этими безликими стражами, заставила её содрогнуться. Итан, кажется, прочёл это по её лицу.

— Ты будешь между мной и Марселем, — сказал он сухо. — Это самое безопасное место. И самое тёплое.

Они возвращались в лагерь по едва заметной тропинке, уже скрытой вечерними тенями. Туман здесь, в предгорьях, сгустился до молочно-белой, почти осязаемой массы. Видимость упала до пары метров. Звуки лагеря — приглушённые голоса, лязг металла — доносились искажёнными, будто из-под толстого слоя воды. Итан шёл впереди, его силуэт был тёмным, чётким пятном в этой белизне. Аделаида шла за ним, стараясь не отставать, её ноги проваливались в рыхлый, по колено, снег. Именно поэтому она почти наткнулась на него, когда он внезапно замер.

— Стой.

Она застыла, вслушиваясь. Ничего, кроме биения собственного сердца в ушах. И потом она услышала. Не звук. Отсутствие звука. Полная, абсолютная тишина. Пропали все шумы лагеря. Исчезло эхо их шагов. Даже ветер, секунду назад шелестевший по ледяной корке, стих. Мир погрузился в вакуумную, давящую немоту. Итан медленно повернул голову, его глаза, сверкающие в полумраке, метались, сканируя непроницаемую белую стену тумана. Его рука легла на эфес его длинного клинка.

И тогда это началось.

Сначала это был шёпот. Не снаружи. Внутри черепа. Неразборчивое, ползучее шипение, как будто десятки голосов на незнакомом языке говорили прямо в мозг. От него заломило виски. Аделаида инстинктивно прижала ладони к ушам, но это не помогло — звук шёл изнутри.

— Не слушай, — голос Итана пробился сквозь шелест, жёсткий и чёткий. Он обернулся и схватил её за запястье. Его прикосновение было ледяным, но реальным, якорем в нарастающем безумии. — Это не настоящие голоса. Это эхо.

Но «эхо» набирало силу. Шёпот сменился бормотанием, а затем — отчётливыми, обрывочными фразами на её родном языке.

«…вернись, дурочка, в тёплую постель…» — сладкий, знакомый голос Лиама, полный жалости.

«…ледяной монстр разорвёт тебя на части…» — шипящий шёпот, похожий на голос её старой гувернантки.

«…мама… почему ты оставила меня, мама?..» — тонкий, детский плач, от которого кровь стыла в жилах.

Аделаида зажмурилась, стиснув зубы.

— Ложь, это ложь, — твердила она про себя, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль вернула её в реальность.

Итан держал её за руку так крепко, что кости хрустели.

— Смотри на меня! — приказал он, и его голос, грубый и настоящий, на мгновение перекрыл хор призраков. — Только на меня!

Она открыла глаза и уставилась на его лицо, на резкую линию скулы, на серебряные глаза, в которых бушевала знакомая ей буря. Он стал её единственной точкой отсчёта. И тогда туман перед ними пошевелился. Он не рассеялся. Он сгустился, приняв форму. Сначала это были просто тени, не имеющие источника. Потом они стали чётче. Высокие, сгорбленные фигуры с непропорционально длинными руками. Их не было видно — они были из самого тумана, белые на белом, различимые только по движению и по тому, как за ними оставались пустые, чёрные полосы чистого воздуха, будто они выедали пространство. Их было трое. Они стояли полукругом, блокируя путь к лагерю. Не приближались. Просто стояли. И смотрели. У них не было лиц, только гладкие, овальные головы, но Аделаида чувствовала на себе тяжесть их внимания. Холод, исходящий от них, был иным — не физическим, а душевным. Он высасывал не тепло, а надежду, волю, само желание двигаться.

— Молчальники, — прошипел Итан. В его голосе не было страха. — Призраки места. Охотятся на одиночек. На страх. Не двигайся. Не думай о страхе. Думай о ярости. О ненависти. О чём угодно, только не о нём.

Один из Молчальников сделал шаг вперёд. Его нога не оставила следа на снегу. Шёпот в голове Аделаиды превратился в навязчивый, монотонный гул.

«Замёрзнешь… замёрзнешь одна… все тебя оставили… он тебя оставит…»

Итан отпустил её руку. Медленно, плавно, он вынул свой клинок. Сталь, обычно матовая, здесь, в этом проклятом месте, отливала тусклым синим светом, будто изнутри.

— Ты хочешь её? — его голос прогремел, разрезая давящую тишину. Он говорил не с тварями, а с самой горой, с древним льдом, что породил этих стражей. — Тогда приходи и возьми. У меня.

Он сделал шаг навстречу Молчальникам, и пространство вокруг него взвыло. Не звуком, а искажением реальности. Воздух потрескался, как стекло, и из трещин хлынул не свет, а ещё более густой, абсолютный мрак и холод. Это была не его обычная магия льда. Это было нечто первозданное, дикое, что он, казалось, отпускал на волю.

Аделаида увидела, как по его обнажённой кисти, сжимающей эфес, поползли чёрные, как ночь, прожилки, а его серебряные глаза на мгновение стали абсолютно чёрными, бездонными. Молчальники отступили. Не испугались — отпрянули, как живые существа от внезапного яркого пламени. Их бесформенные очертания задрожали, поплыли. Давящий шёпот в голове Аделаиды стих, сменившись высоким, болезненным звоном.

Итан не стал преследовать. Он просто стоял, как тёмный идол на фоне белого кошмара, его сила, грубая и необузданная, образуя вокруг него невидимый барьер. Через несколько секунд, которые показались вечностью, Молчальники растаяли. Не рассеялись — именно растаяли, влившись обратно в туман, из которого и явились. Давящая тишина сменилась возвращением звуков: завывание ветра, далёкий оклик Марселя. Туман снова стал просто туманом.

Итан вложил клинок в ножны. Когда он обернулся к Аделаиде, чёрные прожилки уже сошли, но его лицо было пепельно-серым, а под глазами залегли глубокие тени, будто он только что провёл неделю без сна.

— Вот так, — сказал он хрипло, его голос звучал надтреснуто. — Вот что ждёт нас в Долине Эха. Только в тысячу раз сильнее. — Он снова взял её за руку, и теперь его пальцы дрожали. — Идём. Пока они не вернулись с подкреплением.

Они почти бежали последние метры до лагеря. Часовые, увидев их выражения, молча схватились за оружие, но Итан лишь мрачно махнул рукой. Марсель, сидевший у жалкого, чадящего костра, поднял на них взгляд. Ничего не спросил. Просто кивнул, как будто ожидал этого.

Устроившись на ночь в каменном укрытии, Аделаида, как и было сказано, оказалась зажата между спиной Итана и спиной Марселя. Тела стражников, улегшихся вокруг, были безжизненными и холодными, как камни. Но Аделаида чувствовала даже через слои одежды и одеял исходящую от Итана дрожь. От того напряжения, от той чудовищной силы, которую он только что выпустил. Он лежал на боку, спиной к ней, но его рука нашла её руку в темноте и сжала её. Молча. Так крепко, что почти было больно.

— Это был не они, — прошептал он так тихо, что она еле расслышала. — Это была она. Она уже знает, что мы идём. И прислала нам приветствие.

Аделаида не ответила. Просто переплела свои пальцы с его, отвечая на этот немой крик о связи. Она смотрела в темноту, на низкий потолок из чёрного камня, и вспоминала те чёрные прожилки на его руке, тот холод в его глазах. Он сражался с призраками места силой, которая была, возможно, такой же древней и чужой. И она, зажатая между ним и старым воином, в круге безликих стражей, понимала, что самый большой ужас в этих горах — это не призраки. Это то, во что эта тьма может превратить того, кого она любила. И то, что ей придётся выбрать, если это превращение станет необратимым.