— Ты спрашивала, к чему я готовлюсь? — прошептал он, его губы оказались в сантиметре от ее уха. Его дыхание было ледяным, оно заставляло мурашки бежать по ее шее. — Я готовился принять решение. Самый важный выбор в моей жизни. Оставить тебя в покое, отступить, замуровать себя обратно в свой саркофаг или взять то, что мое по праву. И ты знаешь, что? Ты приняла это решение за меня. Своим приходом. Своим дерзким, глупым, прекрасным вызовом.

Его пальцы, лежавшие на ее шее, слегка сжались. Всего на миллиметр. Не чтобы причинить боль, не чтобы перекрыть дыхание. Нет. Это было демонстрацией. Напоминанием о том, кто здесь контролирует ее жизненный ритм, ее дыхание, ее пульс. Он мог. И она, и он — оба это знали.

— Ты хотела видеть мое сердце, Аделаида? — его голос стал обволакивающим, как бархат, в котором тонешь. — Но у Коллекционера, моя дорогая, нет сердца. Его вырвали давно. Есть только сокровищница. Темная, бесконечная, полная того, что я забрал у этого мира. И знаешь, что? Ты в ней теперь главный экспонат. Жемчужина невероятной ценности. Не гостья. Не жена по договору. — Он отстранился на дюйм, чтобы посмотреть ей в глаза, и его взгляд был пожирающим, лишенным всего человеческого, кроме голода. — Трофей. Единственный, которого я жаждал не взять силой, не сломать, а чтобы он отдался сам. Добровольно. И ты только что это сделала. Переступив этот порог.

— Я не вещь! — выдохнула она, и это прозвучало слабо, почти как стон. Она попыталась вырваться, упереться ладонями в его грудь, оттолкнуть эту каменную стену. Ее пальцы впились в тонкую ткань его рубашки, чувствуя под ней твердые, как сталь, мышцы и выпуклости старых шрамов. Это было бесполезно. Как попытка сдвинуть гору.

— В этом-то и заключается твоя истинная, уникальная ценность, — прошипел он, и его лицо наклонилось еще ближе. Их лбы почти соприкоснулись. Она чувствовала его ледяную кожу. — Ты — бунт, который я покорил. Живой, пылающий огонь, который я поймал в свои ладони. И ты знаешь, что я сделаю с этим огнем? Я не дам ему угаснуть. Я буду подпитывать его, буду раздувать. И ты будешь гореть для меня. Только для меня. До самого конца.

Он резко отпустил ее шею, но прежде чем она успела сделать вдох, его руки обхватили ее талию и с силой притянули к себе так близко, что между ними не осталось и просвета. Она почувствовала каждую мышцу его торса, каждую напряженную линию его бедер. Она почувствовала его. Жесткое, требовательное возбуждение, прижатое к ее низу живота через слои ткани. Волна жара, стыда и такого острого, животного влечения, что у нее потемнело в глазах, захлестнула ее. Это было откровенно, лишено всякой романтики. Ее тело, ее предательское тело, откликалось на это. Внутри все сжалось и заныло с мучительной, унизительной нежностью.

— Ты говорила о пытке неопределенности? — Его губы скользнули по ее виску, к мочке уха. Он говорил тихо, его голос был хриплым от сдерживаемого напряжения. — Забудь. Она окончена. Точка поставлена. Теперь все определено. Ты — моя. Твоя ярость — моя. Твой страх — мой. Твое ненавистное влечение ко мне — мое. Твое дыхание — мое. Я собирал сердца, Аделаида, коллекционировал их, как безумец, и не понимал, зачем. Теперь понимаю. Это была всего лишь репетиция. Подготовка. Тренировка перед тем, чтобы собрать в свою коллекцию тебя. Целиком. Твою душу, твой разум, твое тело.

Его рука скользнула вниз по ее спине, сильная, властная ладонь прошлась по позвонкам, к самому основанию ее позвоночника, и прижала ее таз к его бедрам с такой грубой силой, что у нее вырвался сдавленный стон. Одной рукой он продолжал держать ее, а другой запустил пальцы в ее волосы, срывая шпильки, и оттянул ее голову назад, вынуждая подставить горло. Она была полностью в его власти, ее тело выгибалось дугой, грудь выпятилась вперед, а низ живота все также был прижат к нему, к этому источнику и боли, и наслаждения.

«Нет. Нет, это не я. Это не мое тело. Оно предает меня, оно горит, оно хочет его, а я ненавижу его. Я ненавижу его больше всего на свете. Так почему же я не отталкиваю его? Почему мои руки впиваются в его плечи, а не бьют по лицу»?

— Вот видишь, — он прошептал ей в ухо, его голос был полон темной торжественности. — Твое тело понимает меня куда лучше, чем твой упрямый, мятежный разум. Оно знает своего хозяина. Оно жаждет своего хозяина.

«Он слышит, как стучит мое сердце, и видит, как дрожат мои руки. И ему это нравится. Ему нравится моя слабость. Ему нравится, что я горю от его прикосновений, хотя всей душой ненавижу его».

От этого прозвища, сказанного с такой сладкой ядовитостью, по ее коже пробежали мурашки. Стыд и ярость смешались с таким интенсивным возбуждением, что она почувствовала головокружение. Она не смогла бы вымолвить ни слова, даже если бы попыталась.

И тогда он отпустил ее.

Что? Почему он...?

Одним плавным, безмятежным движением он разжал пальцы в ее волосах, убрал руку с ее спины и отступил на шаг. Внезапно образовавшаяся пустота была шокирующей, как ледяной душ. Аделаида едва удержала равновесие, ее ноги подкосились, и она с трудом оперлась о стену за спиной. Воздух снова хлынул в легкие, обжигая их.

«Останови это. Скажи что-нибудь. Оскорби его. Ударь. Что-нибудь! Но мои губы немеют, а тело все еще помнит его прикосновения...»

Он стоял в двух шагах, наблюдая за ней. На его лице не было ни страсти, ни гнева. Только холодная, довольная ухмылка, играющая в уголках его губ. Он выглядел как кот, который только что поиграл с мышкой и отступил, чтобы полюбоваться ее смятением.

«Он играет со мной. Это все лишь игра. А я... я была так близка к тому, чтобы сдаться. О, Боже, я была готова просить его...»

— Но дисциплина, — произнес он мягко, его голос вновь обрел ту опасную, бархатную интонацию, — это основа всякого обучения. А ты сегодня была очень, очень непослушной. Ворвалась сюда без приглашения. Предъявляла требования.

«Непослушной? Он говорит со мной, как с собакой? Как с рабыней? Задрожи, маленькая мятежница. Задрожи от ярости. Но почему вместо ярости во рту вкус пустоты?»

Он медленно провел рукой по своему мундштуку, поправляя его, хотя на нем не было ни камзола, ни мундштука. Это был просто жест, наполненный спокойствием.

— И за это награда... откладывается. Усмири свой пыл. И свой гнев. Подумай о том, что ты сегодня чуть не получила... и о том, что ты потеряла, осмелившись потребовать это.

«Потеряла? Я ничего не теряла. У меня ничего не было. Но почему тогда эта пронзительная, унизительная пустота внутри? Почему мне кажется, что он забрал что-то, чего у меня никогда не было?»

Он повернулся и медленно пошел к своему креслу у камина, спиной к ней, как будто она уже перестала существовать. Как будто та буря страсти и гнева, что бушевала секунду назад, была лишь миражом.

Нет. Так нет. Он не может просто... уйти. Свести все к тому, что я — развлечение, которое ему наскучило. Он не может оставить меня с этим чувством... этой пустотой.

Аделаида выпрямилась, оттолкнувшись от стены. Ноги еще дрожали, в висках стучало, но ярость — гордая, чистая, не замешанная на желании давала ей силы. Она не позволит ему закончить на этой ноте.

— Знаешь, что самое забавное, Итан? — ее голос прозвучал хрипло, но четко.

Он замедлил шаг, но не обернулся.

— Ты говоришь о трофеях, о сокровищнице, — она сделала шаг вперед, ее пальцы сжали складки платья. — О том, как жаждешь меня, как никого прежде. Ты строишь из себя бога, раздающего награды и кары.

Он остановился, его спина оставалась напряженной.

— Но это ведь неправда. — Она позволила себе горькую, почти жалостливую улыбку, хотя он ее и не видел. — Все эти театральные жесты, эта игра в Коллекционера, который решил проявить милость и отступить. Это не сила. Это трусость.

Теперь он медленно повернулся. В серебряных глазах бушевала буря. Он не ожидал этого.

— Ты испугался, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в слова всю накопившуюся горечь. — Не меня. А того, что будет после. Ты довел меня до края, заставил забыть обо всем, кроме тебя... и испугался, что в следующий миг ты сам забудешь, кто ты есть. Что твоя собственная маска спадет насовсем. Ты отступил не для того, чтобы наказать меня. Ты отступил, чтобы спасти себя. От меня. От этого.

Она обвела рукой пространство между ними, полное невысказанного напряжения.

— Так что не обманывай себя, мой лорд. Ты не хозяин положения. Ты — беглец на собственной войне. И сегодня ты просто струсил.

Она не стала ждать ответа. Не стала смотреть, как ее слова достигли цели. Собрав остатки достоинства, Аделаида развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь, оставив его одного в полумраке с горьким привкусом ее правды. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Аделаида не побежала. Она пошла. Медленно, выпрямив спину, чувствуя, как дрожь отступает, сменяясь леденящей яростью. Ее слова висели в воздухе за ее спиной, как отравленные дротики, впившиеся в его самолюбие.

«Трус. Беглец. Пусть подавится ими», — думала она, сжимая кулаки. Пусть сидит в своем логове и пережевывает эту правду, пока не поймет, что я вижу его насквозь. Она ждала, что дверь распахнется, что его шаги громко зазвучат в коридоре, что он силой затащит ее обратно и докажет, что она ошибается. Но за спиной была лишь тишина. Глубокая, звенящая, пугающая. Он сумасшедший. Абсолютно безумный. Все эти дни он был другим — уязвимым, почти сломленным, позволял себе моменты слабости. А теперь он вел себя как настоящий тиран. Что с ним случилось за эти дни? Что превратило его из человека, который дрогнувшим голосом говорил о матери, в этого... этого монстра?

Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

* * *

Итан

Итан не двинулся с места. Секунду, другую. Воздух в комнате все еще вибрировал от ее присутствия, от запаха ее кожи, смешанного с ее гневом. И ее слова. Ее дерзкие слова.

«Трус».

Всего четыре дня понадобилось, чтобы сгореть дотла и возродиться из пепла. Первые два дня он провел в ярости — на себя, на мать, на весь мир. Но на третий день что-то щелкнуло. Он смотрел на свое отражение в витрине оружейного зала и вдруг осознал: он позволяет прошлому определять себя. Позволяет той давней боли диктовать, кем ему быть. Это было похоже на пробуждение. Он не просто пережил предательство — он выковал из него свою силу. И Аделаида... ее дерзость, ее неповиновение стали тем катализатором, что вернул ему эту память. Она смотрела на него не как на жертву обстоятельств, а как на равного соперника. И он наконец-то вспомнил, кто он на самом деле.

Уголок его рта дрогнул в едва заметном, непроизвольном спазме, в котором читалось нечто большее, чем просто раздражение. Не ярость бушевала в нем — ярость была простой, почти примитивной эмоцией. Это было нечто иное, более глубокое и знакомое. Та самая холодная, удушающая тяжесть в груди, что поселилась в нем с того самого дня, как она впервые назвала его «монстром», глядя на него не с подобострастием, а с вызовом, равным его собственному. Он медленно, почти церемониально подошел к столу, где стоял хрустальный графин с остатками виски. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, играл в гранях стекла, когда он наливал в стакан ровно столько золотистой жидкости, чтобы ощутить ее вес на ладони. Он вращал бокал, наблюдая, как огоньки камина пляшут в темной глубине напитка.

«Ты отступил, чтобы спасти себя. От меня».

О, как она заблуждалась.

Он отступил не потому, что испугался. Он отступил, потому что в тот момент, когда ее тело ответило на его прикосновение, а в ее глазах читалась не только ненависть, он понял: этого мало. Сломать ее сопротивление было бы слишком просто. Слишком обыденно. Как сорвать редкий цветок и засушить его между страницами. Он собирал такие трофеи всю жизнь. Но Аделаида она была иной. Его пальцы инстинктивно сжали хрусталь стакана, когда в сознании всплыл образ Лиама. Этого простодушного, прямолинейного солдафона с его примитивным кодексом чести. Мысль о нем вызывала не ревность — нет, это чувство было слишком жалким и недостойным. Это было нечто иное — холодное, безжалостное неприятие самой возможности, что кто-то, особенно это ничтожество, может считать себя достойным стоять рядом с ней. Что она может смотреть на того с тем доверием и теплотой, которых он, Итан, был намеренно лишен. Он поставил стакан на полированную поверхность стола. Звук, чистый и звонкий, громко прозвучал в тишине.

Хорошо, маленькая мятежница. Ты хотела увидеть настоящего меня? Эта версия больше не боится самой себя. Не бежит от прошлого. Она принимает его.

Повернувшись от окна, Итан позволил себе ту самую улыбку, что так пугала Аделаиду — не лишенную притягательности, но лишенную тепла.