Ночь, последовавшая за уроком, была беспокойной. Аделаида ворочалась, и её сны были наполнены призрачными образами: холодные пальцы на её коже, серебряные глаза, горящие во тьме, и чувство падающего в бездну тела, от которого захватывало дух. Она просыпалась с учащённым сердцебиением, с кожей, всё ещё помнящей его прикосновение, и со стыдным, тёплым трепетом в низу живота. На следующее утро она снова пришла в Оружейную ровно в шесть. Итан ждал её. На этот раз в его взгляде не было отстранённости учителя. Был холодный, сфокусированный расчёт, будто он изучал не ученика, а противника. Или добычу.

— Сегодня мы будем работать с тенью, — объявил он без предисловий. — Ты научилась принимать удар. Теперь научись его избегать.

Он не дал ей в руки меч. Вместо этого он приказал ей просто стоять в центре зала, пока он двигался вокруг неё бесшумными шагами хищника.

— Магия не всегда — это вспышка света или ледяная стена, — его голос доносился то справа, то слева, заставляя её вздрагивать. — Иногда это — отсутствие. Тишина. Искажение пространства. Смотри.

Он замер перед ней, и Аделаида увидела, как воздух вокруг его фигуры задрожал. Его очертания поплыли, стали прозрачными, и через мгновение он будто растворился, оставив после себя лишь лёгкую рябь в воздухе и леденящий холод. Она замерла, напрягая зрение и слух. В зале стояла гробовая тишина. Она чувствовала его присутствие, эту давящую ауру, но не могла определить, где он.

И вдруг — его шёпот прямо в ухо, губы, едва касающиеся мочки:

— Слишком медленно.

Она взвизгнула и отпрянула, но он уже был сзади, его руки обхватили её талию, прижимая её спину к его холодной, твёрдой груди. Это не было объятием. Это был захват. Столь же стремительный, сколь и интимный.

— Ты мертва, — прошептал он, и его голос вибрировал у неё в костях. Его пальцы впились в её бёдра сквозь ткань платья. — Если бы я был врагом.

Его дыхание обжигало шею. Она чувствовала каждую мышцу его тела, прижатого к её спине, ощущала скрытую, звериную силу, сдерживаемую лишь волей. И снова это проклятое, предательское тепло разлилось по её жилам, смешиваясь со страхом.

— Отпусти, — попыталась она вырваться, но её голос прозвучал слабо и неубедительно.

— Заставь меня, — бросил он вызов, и его губы скользнули по её плечу, оставляя за собой ледяной след. Это не был поцелуй. Это была отметина. Вызов.

Ярость, острая и очищающая, вспыхнула в ней. Она резко откинула голову, пытаясь ударить его затылком, но он легко уклонился. Тогда она, помня его же уроки, перенесла вес и с силой наступила ему на ногу, одновременно ударив локтем в то место, где, как она надеялась, находилась его диафрагма. Раздался короткий, довольный выдох. Его хватка ослабла на долю секунды — ровно настолько, чтобы она смогла вывернуться и отпрыгнуть от него. Она стояла, тяжело дыша, её грудь вздымалась, а в глазах горел огонь. Он не стал преследовать. Он просто стоял, снова обретя чёткие очертания, и смотрел на неё с тем же странным, уважительным выражением, что и вчера.

— Лучше, — произнёс он. — Гнев — хорошее топливо. Но его хватает ненадолго. Теперь — снова.

Они продолжались ещё час. Он нападал из пустоты, появляясь то с одной, то с другой стороны, его прикосновения были то грубыми захватами, то обжигающе-нежными скольжениями по руке, шее, талии. Каждое касание было одновременно уроком и пыткой, проверкой её реакций и его собственного самообладания. Он доводил её до изнеможения, до того состояния, когда тело кричало от усталости, а разум затуманен адреналином и чем-то ещё, тёмным и сладким.

Когда он наконец отпустил её, она еле стояла на ногах, дрожа всем телом. Пот струился по её вискам, платье прилипло к спине.

— Достаточно, — сказал он, его голос был хриплым, а на лбу выступили капельки пота — единственный признак того, что эта игра далась ему нелегко. — Ты учишься.

Он повернулся и ушёл, оставив её одну в звенящей тишине Оружейной.

Аделаида стояла, пытаясь отдышаться, и ловила себя на том, что её взгляд самопроизвольно ищет на полу тень, которую он отбросил.

«Чёрт возьми, что со мной?» — пронеслось в её голове с яростной досадой. «Он доводит меня до изнеможения, обращается со мной как с подопытным животным, а я жду этих прикосновений?»

Она с силой провела рукой по лицу, как будто могла стереть память о его пальцах на своей талии, о его дыхании на своей шее. Это была не просто злость на него. Это была ярость на саму себя. За эту слабость. За этот странный, непрошенный трепет, который пробуждал в ней его леденящий холод. Он был ядом, а её тело, её предательские нервы, вели себя так, будто это нектар.

Вечером она не могла уснуть. Беспокойство гнало её из покоев. Ей нужен был ответ. На что? Она и сама не знала. Возможно, просто взглянуть на него без масок учителя и ученицы. Увидеть того человека, который оставил мазь для её синяков. Она нашла его в кабинете. Дверь была приоткрыта. Он сидел за столом, склонившись над картами, но не изучал их. Он просто сидел, уставившись в одну точку, его профиль в свете единственной свечи был резким и усталым. В руке он сжимал тот самый осколок разбитого зеркала, который она когда-то подобрала. Она постучала костяшками пальцев в дверь. Он не вздрогнул, лишь медленно поднял на неё взгляд. Его серебряные глаза в полумраке казались бездонными.

— Аделаида, — произнёс он её имя, и оно прозвучало не как вопрос, а как констатация неизбежности. — Что тебе нужно? Уроки на сегодня окончены.

Она вошла, чувствуя, как сердце бешено колотится о рёбра.

— Я… я хотела спросить о завтрашнем занятии, — солгала она, останавливаясь по другую сторону стола.

Он отложил осколок.

— Лжёшь, — сказал он тихо, без упрёка. — Ты пришла по другой причине. Говори.

Она замолчала, не в силах подобрать слова. Как сказать ему, что её раздирает на части? Что он одновременно и отталкивает, и притягивает её с силой магнита? Что его холод стал для неё навязчивой идеей?

— Мне… неприятно, — наконец вырвалось у неё, и это была чистая правда, выжатая из самой глубины её смятения.

Один из его уголков губ дрогнул.

— Причинять тебе боль — часть процесса обучения.

— Не физическая боль! — выпалила она, и голос её дрогнул от нахлынувших эмоций. «Заткнись, немедленно заткнись!» — кричал внутренний голос, но было поздно. — Та… та напряжённость. Эти намёки. Это… это раздражает!

Он медленно поднялся из-за стола. Он не был таким высоким и устрашающим, как в Оружейной, но в его движении была та же хищная грация.

— Что именно раздражает, Аделаида? — он обошёл стол и остановился в двух шагах от неё. Воздух снова стал густым и тяжёлым. — То, что я к тебе прикасаюсь? Или то, что тебе это… нравится?

Она отступила на шаг, наткнувшись на край стола. Его слова были ударом ниже пояса, потому что они были правдой.

— Ты ошибаешься, — прошептала она, но звук был слишком слабым, чтобы быть убедительным.

— Я редко ошибаюсь в таких вещах, — он сделал ещё шаг, и теперь они были так близко, что она чувствовала исходящий от него холод. Его взгляд скользнул по её лицу, остановившись на её губах, которые она непроизвольно облизала от нервного напряжения. — Тебя раздражает не моё поведение. Тебя раздражает твоя собственная реакция на него. Тот факт, что чудовище может пробуждать в тебе не только страх.

Он поднял руку, и она замерла, ожидая прикосновения. Но он лишь провёл пальцем по воздуху в дюйме от её щеки, и её кожа вспыхнула огнём в ответ на этот несостоявшийся контакт.

— Я не хочу этого, — выдавила она, и в её голосе прозвучала настоящая мольба. К нему? К самой себе?

— Хочешь, — поправил он с ледяной, безжалостной уверенностью. Его глаза пылали, в них читалась опасная, хищная радость от её смятения. — И в этом твоя проблема. И твоя сила. Перестань бороться с этим. Прими это. Как ты приняла боль.

Он не стал ждать ответа. Он развернулся и снова ушёл, оставив её одну в его кабинете, с телом, полным противоречий, и с разумом, погружённым в хаос.

Аделаида стояла, опираясь о стол, и пыталась отдышаться. «Ненавижу его», — подумала она с яростью. «Ненавижу его за то, что он видит меня насквозь. Ненавижу за этот холод, который стал для меня пыткой».

Но самой большой ненависти она удостоила саму себя. За то, что в самой глубине души, под всеми слоями страха и гнева, она понимала — он снова был прав. И от этого не было спасения.

* * *

Она вышла из кабинета, не в силах больше находиться в пространстве, пропитанном его присутствием. Она почти бежала по коридору, не видя ничего перед собой, пытаясь заглушить голос в голове его ледяным бархатным шепотом: «Ты хочешь этого».

— Аделаида?

Она вздрогнула и замерла, заставив себя замедлить шаг. Из ниши у стрельчатого окна появился Лиам. Его лицо, обычно такое спокойное и собранное, было искажено беспокойством.

— Что случилось? — он подошёл ближе, внимательно вглядываясь в её лицо. — Ты бледна как полотно. Он... он сделал что-то? Сказал что-то?

В его глазах читалась готовая вспыхнуть ярость, смешанная с бессилием. Старый, добрый, предсказуемый Лиам. Его забота была тёплым одеялом, в которое ей так хотелось закутаться, но которое теперь казалось невыносимо тяжёлым и душным.

— Всё в порядке, Лиам, — она попыталась отстраниться, но он схватил её за руку. Его пальцы были тёплыми, живыми. Такими разными.

— Не лги мне! Я вижу, что ты не в себе. Ты дрожишь. — Его голос стал твёрже. — Скажи мне, что произошло. Я... я что-нибудь придумаю. Мы можем уехать. Сейчас же.

«Уехать». Слово прозвучало как спасительный круг, брошенный утопающему. Но вместо облегчения она почувствовала лишь странное, щемящее сопротивление. Уехать? Оставить этот ледяной замок, его взгляд, его прикосновения, эту мучительную, пожирающую её изнутри тайну?

— Нет, — тихо, но чётко сказала она, высвобождая свою руку. — Никуда я не поеду.

Лиам отступил на шаг, будто она ударила его. Боль и непонимание в его глазах были такими искренними, такими человечными.

— Почему? — его шёпот был полон отчаяния. — Аделаида, очнись! Посмотри на себя! Он сводит тебя с ума! Я вижу, как ты смотришь на него. Это... это не ты.

— А кто я, Лиам? — её голос внезапно сорвался, в нём прозвучали все накопленные за день усталость, злость и смятение. — Та девочка, что пряталась с тобой в библиотеке? Та невеста, что дрожала от страха в своей комнате? Может, ты мне скажешь, кто я?

— Ты... ты моя лучшая подруга, — прошептал он, и его собственный голос дрогнул. — Ты человек, который заслуживает света и тепла, а не этой ледяной пустоты!

«Пустоты». Да, именно так она и чувствовала себя рядом с Итаном — опустошённой, вывернутой наизнанку. Но в этой пустоте была странная, болезненная ясность. Не было места для притворства или светских условностей. Была только голая, неудобная правда.

— Может быть, именно в пустоте и можно найти что-то настоящее, — сказала она почти про себя, глядя куда-то мимо его плеча, в тёмный коридор, ведущий обратно в крыло Итана.

Лиам смотрел на неё, и постепенно боль в его глазах сменилась холодным, ясным пониманием. И ужасом перед этим пониманием.

— Боги правы, — он покачал головой, и его лицо стало маской горького прозрения. — Он забрал тебя. Не твоё тело. Твою душу. Ты смотришь на меня и не видишь меня. Ты ищешь в моих глазах его отражение.

Его слова вонзились в неё острее любого клинка. Потому что это была правда. Ужасная, невыносимая правда. Она не ответила. Она не могла. Она просто обернулась и пошла прочь, оставив его одного в полумраке коридора. Его молчаливый, полный боли взгляд жёг ей спину. Войдя в свои покои, она захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. В ушах стоял гул — эхо яростного шепота Итана, полный боли голос Лима и оглушительная тишина её собственного смятения. Она была зажата между двумя мирами — миром тёплого, безопасного прошлого, которое олицетворял Лиам, и миром холодного, опасного, но неотвратимо манящего будущего, имя которому было Итан. И самое ужасное было в том, что её выбор был уже сделан. Она просто боялась себе в этом признаться.