Аделаида

Солнечный свет, редкий и ценный в этих северных землях, заливал внутренний двор замка. Аделаида сидела на каменной скамье в самом тёплом уголке сада, где стараниями садовников выживали несколько кустов роз. Она закрыла глаза, подставив лицо слабым лучам. Прошло уже десять дней с той ночи, когда стены его покоев покрылись хаотичными ледяными узорами. Десять дней хрупкого, выстраданного перемирия.

Он напоминает дикого зверя, которого медленно приручают. Делает шаг вперёд, потом два назад. Вчера за ужином он почти улыбнулся, сегодня утром — снова ледяная маска. Но даже в этой маске появились трещины. И за ними видно усталость. Такую простую усталость.

Её мысли прервали шаги. Она открыла глаза и увидела Лиама. Он стоял в нескольких шагах, его лицо было серьёзным, а в руках он держал две тренировочные рапиры.

— Скучаешь? — спросил он, поднимая одну из них.

Аделаида не могла сдержать улыбку. В Валлонии они часто фехтовали — сначала как дети, потом как подростки, для которых эти уроки стали прикрытием для тайных встреч и разговоров.

— Ты же знаешь, я всегда предпочитала книги, — парировала она, но уже вставала.

— Книги не научат тебя держать дистанцию, — он бросил ей рапиру. Она поймала её на лету, и знакомый вес оружия в руке вызвал странное чувство ностальгии. — Он позволяет тебе ехать с ним. Значит, ты должна уметь за себя постоять. Освежим память?

Первые несколько минут были неловкими. Её мышцы забыли правильные движения, тело сопротивлялось. Но постепенно память тела взяла верх. Парад, ответный укол, отступление. Скрип подошв по гравию, звон стали. Это было нормально. Почти как дома.

— Он изменился, — сказал Лиам, легко парируя её атаку. Это не был вопрос.

— Он пытается, — осторожно ответила Аделаида, делая выпад.

— Он стал другим и это пугает больше, чем его прежняя жестокость и колкость.

Они замолчали, и несколько минут слышен был только звон клинков. Потом Лиам отступил, опустив рапиру.

— Я остаюсь здесь, Ада. Буду управлять замком. Но не для него. Для тебя. Чтобы у тебя было куда вернуться.

В его глазах не было прежней жгучей обиды. Была принятая, перемолотая боль. И решимость.

— Я знаю, — тихо сказала она. — И я благодарна.

Когда Лиам ушёл, Аделаида осталась одна в саду. Солнце скрылось за тучами, и снова повеяло привычным холодом. Но внутри у неё осталось немного тепла от этого короткого, простого разговора.

* * *

Итан

Итан стоял перед огромным зеркалом в своих покоях. Не перед тем, что висело в спальне, а перед другим, старым, в потёртой серебряной раме. Оно когда-то висело в покоях его отца. Он смотрел на своё отражение и не видел себя.

Она смотрела в это же зеркало. Причёсывала волосы. И думала о том, как уничтожить сына. Как «очистить» его. Какое выражение было у её лица? Отрешённое? Решительное? Или испуганное?

Он поднял руку, касаясь стекла кончиками пальцев. Холодная поверхность не давала ответов. Он попытался представить не ярость, не боль, а ту самую «лёгкость», о которой говорил отец. Силу как продолжение себя, а не как отдельную, враждебную сущность. На зеркале, в месте прикосновения, начал расти лёд. Но не острый, колючий. Плавный, извилистый узор, похожий на морозный цветок. Он был хрупким, несовершенным, но красивым. Итан смотрел, как узор расползается по стеклу, и чувствовал не знакомый холод в груди, а странное, забытое чувство — удовлетворение от создания, а не разрушения.

Внезапно узор треснул. Тонкая паутинка трещин поползла от центра. Концентрация была потеряна. Итан отшатнулся, сжав кулаки. Раздался тихий хруст, и зеркало рассыпалось, превратившись в груду мелких серебряных осколков на полу. Он стоял, тяжело дыша, глядя на осколки, в которых теперь отражались тысячи искажённых фрагментов его лица.

— Неудача — часть процесса, — раздался тихий голос с порога.

Он резко обернулся. В дверях стояла Аделаида. Она не спрашивала, можно ли войти. Она просто была там.

— Что ты здесь делаешь? — его голос прозвучал резче, чем он планировал.

— Марсель сказал, ты не выходил из покоев всё утро. Я забеспокоилась. — Она вошла, осторожно ступая среди осколков. Её взгляд скользнул по разбитому зеркалу, потом вернулся к нему. — Ты пытался создать, а не разрушить. Уже это — победа.

— Победа? — он горько усмехнулся. — Я разнёс зеркало, которое пережило моего отца.

— Ты создал что-то красивое, прежде чем оно разбилось, — она наклонилась и подняла один из осколков. В нём отражался её глаз. — Иногда нужно разбить старое, чтобы увидеть что-то новое.

Он смотрел, как она перекладывает осколок с ладони на ладонь, и ярость понемногу отступала, сменяясь усталостью.

— Я не знаю, кто я, Аделаида, — тихо признался он. От этих слов стало одновременно больно и легче. — Все эти годы у меня был ответ. Я был Коллекционером. Мстителем. Теперь... Теперь я пустота.

— Нет, — она решительно подошла к нему. — Теперь ты — чистый лист. И у тебя есть выбор. Впервые за долгие века — настоящий выбор. Кем ты хочешь быть?

Он молчал. Ответа у него не было.

— Пойдём, — сказала она, протягивая руку. Не для того, чтобы взять его руку, а как приглашение.

— Куда?

— Просто выйдем. В сад. На один час. Забудь о зеркалах. Забудь о прошлом. Просто... побудь.

Он смотрел на её протянутую руку, потом на её лицо. На глаза, в которых не было ни страха, ни жалости, ни расчета. Была лишь упрямая, непоколебимая вера. Вера в него. В того, кем он мог бы стать. Итан медленно, почти не веря сам себе, положил свою ладонь на её. Её пальцы сомкнулись вокруг его, тёплые и твёрдые.

— Всего на час, — хрипло согласился он.

Этот час растянулся на весь день. Она отвела его в самый дальний угол сада, где каменная стена образовывала слепой карман. Там, в вечной тени, цепляясь корнями за щели между плитами, росли странные цветы. Их лепестки были цвета запекшейся крови, почти черные, а стебли покрыты мелкими, ядовитыми шипами.

— Я их не сажала, — тихо сказала Аделаида, наблюдая за его реакцией. — Они просто выросли.

Итан коснулся холодного, почти металлического лепестка.

— Кровавоцвет, — произнес он, и в его голосе прозвучала незнакомая нота. Нежность? Скорбь? — Их семена поколениями передаются в нашей семье. Говорят, они прорастают только там, где пролилась кровь Сильванов. — Он обернулся к ней, и его серебряные глаза были темнее обычного. — Их посадил мой отец. В ночь моего рождения. В знак того, что жизнь всегда находит способ, даже через кровь и боль.

Он говорил о крови и боли как о чем-то привычном. Как о почве. И в этом была ужасающая правда его мира.

— Они красивы, — сказала она, глядя на мрачные цветы. — Завораживающе мрачно.

— Как и всё в этом роду, — он отпустил лепесток. — Красота, рожденная из проклятия. Наследие, которое нельзя ни принять, ни отвергнуть. Можно только нести.

— Расскажи мне о нём, — неожиданно попросила она. — Об отце. Каким он был?

Итан замер. Секунду, другую. Аделаида уже готова была отступить, решив, что перешла невидимую черту.

— Он смеялся, — тихо начал Итан, глядя куда-то сквозь мрачные лепестки цветов. — Громко. Заразительно. Когда он смеялся, в воздухе звенели хрустальные подвески в зале. — Он замолчал, словно прислушиваясь к эху того давнего смеха. — Он учил меня не бояться своей силы. Говорил, что страх — единственное, что может её по-настоящему исказить.

— А мать? — ещё тише спросила Аделаида, боясь спугнуть хрупкий момент откровенности.

Лицо Итана снова стало каменным.

— Она никогда не смеялась. Даже до всего этого. Она смотрела на нас с отцом и сестрой как на чужаков. Как на прекрасных, но опасных диковинных зверей, которых нельзя выпустить из клетки. — Его пальцы сжались в кулаки. — Иногда мне кажется, она ненавидела нас с самого начала. За нашу свободу. За нашу способность чувствовать то, чего была лишена она.

Внезапно он повернулся к Аделаиде, и в его глазах горела странная смесь ярости и боли.

— Самое ужасное, что я её понимаю. Теперь понимаю. Когда ты обладаешь такой силой, когда чувствуешь так много, это пугает тех, кто не способен на это. И страх рождает ненависть.

Аделаида медленно, давая ему время отпрянуть, положила свою руку на его сжатый кулак.

— Страх можно преодолеть. А ненависть... можно отказаться питать её.

— Ты говоришь так, будто это просто.

— Это не просто, — возразила она. — Это самый трудный выбор. Но он есть. Всегда есть.

Позже, когда они возвращались в замок, их путь лежал через внутренний двор. Там, у колодца, они увидели Лиама, который о чём-то оживлённо разговаривал с одним из капитанов стражи. Увидев их, Лиам замолчал, его лицо на мгновение стало непроницаемым, затем он кивнул Аделаиде и холодно поклонился Итану

Когда они поравнялись, Итан неожиданно остановился.

— Де Валлор.

Лиам замер, его рука непроизвольно потянулась к эфесу шпаги.

— Лорд.

— Гарнизон восточной заставы, — сказал Итан без всяких предисловий. — Там участились нападения горных троллей. Разберись.

Лиам на секунду опешил, затем кивнул, всё ещё настороженный.

— Будет сделано.

Когда они прошли дальше, Аделаида тихо спросила.

— Ты доверяешь ему?

— Нет, — так же тихо ответил Итан. — Но я доверяю его преданности тебе. И его ненависти ко мне. Он не подведёт, потому что хочет доказать, что лучше меня. — В его голосе не было насмешки. — Иногда самые прочные союзы строятся на взаимной неприязни.

Потом они зашли на кухню — место, куда Итан, наверное, не заходил со времён детства. Повар и слуги застыли в немом ужасе, увидев хозяина, но Аделаида невозмутимо попросила чай и свежую выпечку. Они сидели за простым деревянным столом, и Итан молча наблюдал, как она разливает чай по чашкам.

Она не пытается меня изменить или «исцелить». Она просто существует рядом. И своим существованием напоминает, что мир не состоит только из тьмы и льда. Что в нём есть место простым вещам. Чаю. Солнцу. Тихому разговору. И, возможно прощению.

Вечером он проводил её до дверей её покоев. Они стояли в коридоре, и привычная напряжённость между ними сменилась другим, новым чувством — неловкой, хрупкой близостью.

— Завтра, — сказал он, глядя куда-то мимо её плеча, — мы начнём готовиться к походу по-настоящему. Я покажу тебе, как пользоваться тем кинжалом. Не для галочки.

— Хорошо, — кивнула она.

Он уже собирался уйти, но задержался.

— Спасибо, — произнёс он так тихо, что она почти не расслышала. — За этот день.

И прежде чем она успела ответить, он развернулся и ушёл, его шаги быстро затихли в полумраке коридора.

* * *

Аделаида

Аделаида осталась стоять у двери, прижимая к груди осколок разбитого зеркала, который незаметно унесла с собой. В нём отражалась лишь часть её лица — один глаз и уголок губ, тронутый улыбкой. Они не решили никаких великих проблем. Не нашли магического ключа к его силе. Но сегодня он сделал несколько шагов не как Коллекционер Сердец, а как человек. И для неё, в данный миг, это было важнее любой победы в битве. Буря на горизонте ещё не миновала. Завтра их ждали суровые тренировки, тяжёлые решения и дорога в неизвестность. Но сегодня был просто день. И для людей, чья жизнь состояла из одних лишь бурь, один спокойный день был редким и бесценным даром.

Вечером Аделаида спустилась в подвалы замка — место, куда она до сих пор избегала заходить. Марсель как-то обмолвился, что там хранятся старые семейные реликвии Сильванов.

Воздух в подвале был густым и спёртым. В свете её лампы проступали запылённые сундуки, свёртки в холсте, странные приборы, назначения которых она не понимала. В дальнем углу она нашла то, что искала — небольшой ларец из тёмного дерева с вырезанным на крышке гербом Сильванов. Внутри, на бархатной подкладке, лежали детские вещи. Серебряная погремушка. Небольшой кинжал — явно учебный. И — её сердце ёкнуло — пожелтевший локон волос, перевязанный серебряной нитью. Волосы были белыми, как иней.

В самом низу ларца лежала миниатюра. На ней был изображён ребёнок лет трёх с серьёзными серебряными глазами и непослушными белыми волосами. Маленький Итан. Он не улыбался, но в его глазах не было и тени будущей жестокости. Было лишь спокойное, внимательное любопытство.

Он был просто ребёнком. Таким же, как все. До того, как мир решил сделать его монстром.

Она взяла миниатюру и локон, бережно завернула их в платок и спрятала в складках платья. Это не было воровством. Это было сохранением. Сохранением той частицы того мальчика, которая, как она верила, всё ещё жила где-то внутри него. Когда она вернулась в свои покои, на столе ждала записка. Всего несколько слов, начертанных знакомым размашистым почерком:

«Завтра в шестом часу. Оружейная. Не опаздывай. И.»

Она подошла к окну, разжала пальцы и посмотрела на локон белых волос, лежавший на её ладони. Он был мягким и прохладным.

— Я найду тебя, — прошептала она в ночь, не зная, кому именно адресованы эти слова — тому мальчику с миниатюры или тому мужчине, чьи шаги она слышала в коридоре. — Я верну тебя домой.

Ночь за окном была тёмной и беззвёздной. Они прошли точку невозврата. И теперь могли двигаться только вперёд. Навстречу буре, друг другу и самим себе.